Причина бессонных ночей - Даша Коэн

поднимать эту гнусную тему на обсуждение. Но откуда мне было знать, что именно поведает мне подруга?

Осталось лишь шокировано внимать. И корчится от внутренней ломки.

Как же он мог?

— Ну что, сначала поорал на Хлебникову, мол, она ему всю малину обосрала. А потом совершенно четко сказал, что ты сама его спровоцировала на все то, чему была свидетельницей Машка. И еще заметил, что это было далеко не в первый раз.

— Чего? — захлебнулась я от негодования и обиды.

— Это правда?

— Нет! — тут же вспыхнула я с головы до ног, чувствуя, как кровь вскипает в венах от ярости.

— Ну, я-то тебе, разумеется, верю. А Маша нет. И она все это дерьмо схавала.

— Что он еще сказал? — уже не видя берегов, прорычала я.

— Да ничего хорошего! Сказал, что все равно тебя трахнет за то, что ты про него на той самой первой вечеринке молотила с чувством и выражением.

— Сука!

— Ага.

— Еще что? — голос мой задрожал, а по щеке скользнула соленая и жгучая, как кислота, слеза.

— Ну Машке задвигал, чтобы она не смела больше вести себя, как собственница, потому что он ей никогда повода для серьезности не давал.

— Вот скотина, — беззвучно всхлипнула я, до крови прикусывая нижнюю губу.

— Да, прямо в цвет на нее вывалил, что она была настолько доступной, что он даже вспыхнуть не успел, как тут же потух. И дело тут не в том, что это он такой плохой, а это именно Хлебниковой нужно определиться в собственной ценности, перед тем как раздвигать ноги.

— Боже...

— Она расплакалась, — сочувствующе подвела итог Рита, но я еще не все для себя прояснила.

— А про меня, что еще говорил?

— Ну вот только, что ты сама на него кидаешься все время. Он бы и рад тебя не замечать, но ты, как надоедливая мошка, вечно норовишь его ужалить. А он против такого вызова устоять уже не может, хоть и, как мужик, девочкам мстить не привык. Но тут уж сам доктор прописал.

— Мстить...

— Да.

— Да он больной урод! — захрипела я, стирая соленую влагу с щек.

— Больной урод считает, что ты от него капитально поплыла, Золотова!

— Застрелите меня, — уткнулась я в подушку, беззвучно крича от переизбытка негатива.

Вот же самоуверенный козел!

— Яна, теперь пришла моя очередь раздавать тебе дельные советы.

— Рит...

— Яна, без шуток! Не суйся к этому Исхакову. Я прошу тебя. Он уже, как хищник, попробовал твоей крови и теперь не отступится, пока не перегрызет тебе горло. Возможно, навалит отборной лапши, как сделал это и с Машей. С него станется наобещать тебе ванильных берегов с три короба. А дальше? Дай угадаю — я буду вам подтирать сопли после того, как он вас обеих изваляет в грязи, да?

— Да мне на него насрать! — заставила я протолкнуть через себя эту ложь.

— Вот и ладушки. Ему и так все легко достается. Пусть хоть тут обломится.

— А Маша?

— А Маше ты больше не друг, Яна.

— Блин...

— Уж как есть, не обессудь. Но я попробую пересказать ей наш с тобой разговор, может, глыба льда начнет таять. В конце концов, ты ничего плохого не сделала. Это же все Исхаков на вас двоих свои опыты ставит. А вы ведётесь, как дуры!

— Я не ведусь! — зашипела я.

— Вот и не будь как Мякиш. Будь умничкой.

Умничкой?

Вот уж нет, кому-то явно не помешает как следует отбить яйца, до отчетливого колокольного звона. Яна Золотова я или где вообще?

Осталось только прожить еще одну неделю, окончательно встать на ноги и вернуться на учебу, чтобы там навсегда расставить все точки над и.

Вот только в институте меня ждал очередной и неприятный сюрприз...

Глава 30 — Сестренка

Яна

— Я отвезу тебя, дочь, — крикнул отец с кухни, стоя перед столом и наскоро намазывая масло на хлеб.

— Оставь, — потирая пальцами ноющие виски, попыталась пресечь я его бурную деятельность, — я сейчас в порядок себя приведу, и сама приготовлю нам завтрак. И везти меня никуда не нужно, я на метро.

— Голос прорезался, смотрю? — будто бы не слыша моих слов, отмахнулся от меня папа. — Шевели колготками, дочь, опоздаем ведь.

Я же лишь пожала плечами и отправилась «чистить перышки», как и было велено. Хоть и чувствовала еще слабость в теле и эмоциональную опустошенность, но все же заточение в стенах собственной квартиры на целые две недели едва ли не свели меня с ума. Да и хотелось уже взглянуть в глаза всем тем монстрам, что загнали меня в угол.

И принять бой...

И только один мой личный дневник знал, насколько тяжело дались мне эти дни в почти абсолютной изоляции от внешнего мира. Таблетки, лекции и лишь изредка общение с отцом и Риткой. Вот и все.

Сны — вот где было интереснее и красочнее. Стоило лишь мне закрыть глаза и провалиться в глубокую кроличью нору, как приходил он — мой персональный ночной кошмар. Исхаков. И улыбался мне так, что хотелось упасть перед ним на колени и плакать.

В голос.

А потом просить того, что он никогда бы мне не смог дать. Я ведь точно знала это...

Но измучилась совсем со своими чувствами дикими и необузданными, что рвались из меня и ложились на бумагу личного дневника ровными строчками, но сколько в них было боли и обиды. Сколько сожаления, что я сама клюнула на отравленный крючок злостного манипулятора, а теперь металась, не зная, где взять противоядия. Да и существует ли оно?

Ведь я, даже понимая, какой Тимофей беспринципное и жестокое чудовище, скучала по нему. А потом лезла на просторы социальных сетей, чтобы вновь жадно прилепиться взглядом к лицу и фигуре, от которых мое сердце начинало биться чаще. И пульс шкалил. И румянец заливал с головы до ног.

И воспоминания, как это было между нами, добивали меня. Размазывали. Душили, требуя повторения.

Сколько страниц я исписала, изливая все эти запретные эмоции на бумагу? Много. Очень много...

— Яна, ну и чего ты тут замерла истуканом? Плохо тебе опять? Может больничный продлить все-таки? — окликнул меня родитель, когда я зависла, глядя на собственное отражение в ванной комнате.

— Нет, пап, — вздрогнула я, — все нормально, просто я...

Влюбилась...

— Точно?

— Точнее некуда, — едва ли не всхлипнула я, устав отрицать очевидное. Вот только родному человеку было невдомек, что творится на душе у его дочери.

А когда-то я с пеной у рта отрицала его догадки, что есть двойное