Саван алой розы - Анастасия Александровна Логинова

ни часов, ни картин при ней не было – то в документах дела обозначено. Выходит, или наш садовник с сестрой – гениальные грабители, что вряд ли, или ограбление было лишь для отвода глаз. В любом случае, ценности нужно найти непременно – где ценности, там и убийца.

Глава 18. Роза

декабрь 1866 – октябрь 1893

Запертая днями и ночами в старой своей комнате, Роза будто выдохнула и не знала, как сделать новый вдох. Не жила, а существовала, безразличная ко всему и ко всем. Она уже смирилась, что это и есть ее судьба – жить и умереть когда-то в этой самой комнате. Но случилось иначе: отец надумал выдать ее замуж. За православного. А значит, Розе предстояло креститься.

Матушка плакала, спорила с отцом, ругалась. Измену вере она считала большим грехом.

А Роза толком не понимала, что она по этому поводу чувствует. Она была покорна воле отца – теперь уж и мысли не возникло перечить, выдай он ее хоть за самого Дьявола. У нее на руках был гет, разводное письмо от Шмуэля, позволяющее ей выйти замуж во второй раз. Лютеранский пастор так и вовсе сказал, что брак их был незаконным. Православный священник, к которому несколько раз привозил ее батюшка, тоже сказал, что это благое дело, что греха за ней не будет, и что, крестясь, она будто бы начнет новую жизнь. Все прошлое оставив в старой. Ей даже имя придется взять другое, из православных Святцев. Наверное, только это и помогло Розе смириться – возможность начать новую жизнь.

Она не верила, что будет счастлива с ее новым мужем, не верила, что ей вовсе позволительно быть счастливой после всего… но так хотелось на это надеяться, когда священник отечески гладил ее руку и говорил ровным убаюкивающим голосом.

– Главное, мужу расскажи все как было, дитя. Прошлой жизни от него не скрывай, – напутствовал священник, и Роза послушно кивала.

Она была откровенна с православным батюшкой, куда откровенней, чем с пастором – как все было у нее со Шмуэлем, так и рассказала. Советовалась, как ей быть. Или надеялась, что батюшка услышит все – и запретит новый брак. Напрасно надеялась.

Розе было все равно, а православный батюшка крестил ее под именем святой мученицы Аллы Готфской. Имя это не понравилось Розе сразу, и уже тогда она поняла, что никакого счастья в новой жизни у нее не будет.

Особенно после того, как впервые увидела своего будущего мужа… Седого старика, морщинистого, дурно пахнущего, медлительного и скучного. Еще и со взрослым сыном.

Василию Соболеву не было тогда и сорока лет – но семнадцатилетней Розе он и правда казался отвратительным стариком, даже старше ее отца.

– Почему он, батюшка? – потухшим голосом, ни на что не надеясь, спрашивала она отца перед самым венчанием. – Я бы лучше при вас с маменькой была всю жизнь… За счастье бы это сочла! Неужто вы меня так и не простите никогда?

Отец был холоден. Смотрел сурово. И все-таки молвил:

– Уже простил. Глупая, тебе бы радоваться, что теперь хозяйкой в своем доме станешь! Непорядок это, чтобы моя дочь – и незамужней осталась. А муж у тебя хороший будет, не голь перекатная, не какэр16. И тебя попрекать не станет за былое! – Роза ниже склонила голову. – Напротив – рад-радехонек, что я согласие на брак дал. В близкий круг да в управление банком я его, конечно, никогда не пущу, пусть не надеется. Но жалованием на обижу. И дом вам подарю для житья – о том не переживай.

Слово батюшка сдержал: и правда подарил прекрасный дом с множеством комнат. Дом, пожалуй, был даже лучше того, в котором жили сами Бернштейны. Да и муж, Василий Николаевич, оказался человеком хорошим и порядочным, дурного слова, кажется, за всю жизнь ей не сказал.

В комнате Розу теперь никто уже не запирал – воли ей было столько, сколько не было никогда! И книги, какие хочешь, и прогулки, где угодно. И наряды самые разные. И горничная, и кухарка в услужении. Батюшка был состоятельным человеком, но прижимистым до крайности, и не позволял себе и своей семье и десятой доли того, что по средствам мог позволить. Все это осознала Роза только во втором своем браке.

Жить бы да радоваться теперь.

И ведь даже в спальную к ней Василий Николаевич первое время не ходил. Роза уж успокоилась: и правда, сорок лет как-никак, видать, не до того пожилому человеку. Чуть позже поняла, что новый ее муж лишь выжидал положенный срок, дабы быть уверенным, что первенец Розы будет от него, а не от кого-то другого.

А когда поняла – увидела и мужа, и новую жизнь свою в истинном свете. Она была только лишь необременительным довеском ко всем благам, которые предоставил Соболеву ее отец взамен на сговор о женитьбе. Да, у нее было полно воли – столько воли, сколько ей и не нужно. Ее мужу до нее попросту не было дела. Она что пустое место для него.

Тяжело становиться пустым местом после того, как уже была чьей-то любимой… Ведь Шмуэль и правда любил ее. Быть может, и не стоило говорить на суде всех тех слов, что она сказала.

Временами Роза вспоминала мост в саду Излера – за мгновение до того, как увидела нагую Журавлеву в лодке. Вспоминала темные тягучие воды внизу, и их манящий покой. Что, если она тогда все же успела перегнуться через перила и броситься вниз?..

В православии самоубийство – великий грех. Все самоубийцы попадают в ад.

Но у иудеев ада нет. И у Розы ада не было – не заслужила. Вместо ада у нее жизнь, которую она не жила, а доживала, каждый свой день в мыслях возвращаясь в прошлое. Прошлое тоже не было особенно счастливым, но, какое бы ни было, Роза жила именно в нем.

Часто, глядя в окно на вечно серый Петербург, Роза думала, что если сейчас же уйдет из этого дома – в никуда, далеко, хоть бы и на Черную речку – то ее никто и не хватится. Наоборот, ее муж только вздохнет с облегчением.

Может быть, Роза и ушла бы. Да не успела – поняла, что в тягости.

Беременности она была не рада. Ребенок навсегда привязывал ее к нелюбимому мужу, к дому, который так