Убийство Вампира Завоевателя - Карисса Бродбент

так же сломлена. Такая же злая. Я ненавижу их так же сильно. И ничто не исправит этого. Ничто. Когда-то я думала, что это может сделать богиня. Но я ошибалась.

Я боролась с желанием взять слова обратно, как только они слетели с моих губ. Но это было из чувства вины. А не потому, что я не чувствовала, что это правда.

Под моей ладонью проклятие внутри него пульсировало, словно пораженное.

— Но я думаю, ты и сам это знаешь, — пробормотала я. — Все о богинях и невыполненных обещаниях. Не так ли?

Он рассмеялся, злобно, словно разрывая плоть.

— Хочешь узнать правду, Силина? Есть ли в твоем сердце место для еще одной темной истории?

Он дразнил меня. Как будто его насмешливый тон мог прогнать меня. Он ошибался.

Я подумала о фрагментах его видения, которые все еще горели в моей памяти и пульсировали в его груди. Снег. Холод. Голова молодого вампира в его руках. И Ньяксиа, холодная, жестокая и пропитанная ненавистью.

— Я живу в темных историях. И я живу в твоей уже почти четыре месяца. Если ты хочешь пригласить меня в дом, приглашай. — Я сильно толкнула его в грудь. — Я уже вижу тебя, Атриус. Я не боюсь.

Так быстро, что я даже не почувствовала движения, его вторая рука вцепилась в мои волосы, наклоняя мою голову назад к себе. Я почувствовала, как его слова прозвучали на моих губах, когда он заговорил снова, негромко, словно перебирая гравий.

— Тебе нужны мои признания, провидица? Хорошо. Когда-то, давным-давно, как и ты, я думал, что моя богиня спасет нас. И я отдал ей все. Все.

Стены разом рассыпались. И волна боли, ярости, тьмы и страха, нахлынувшая на меня, грозила смести меня с лица земли. Я тянулась вглубь присутствия Атриуса, а теперь его эмоции, такие совершенные зеркала моих собственных, окружали меня.

Далеко в нитях я почувствовала старое воспоминание — город, белый и красный, мощные шпили и малиновые окна, освещенные луной, в обрамлении горных вершин.

— Ты видишь это? — Его рот приблизился к моему уху, дыхание было тяжелым и неровным. — Когда-то это был мой дом. Давным-давно. Мой проклятый, проклятый дом. Дом Крови. Когда я был молод, я встретил человека, мужчину был идеалистом. Принца. Моего принца. Пророчество какого-то жалкого провидца гласило, что он спасет Дом Крови от самого себя, и я поверил в него.

Его голос звучал как разбитое стекло, в нем были боль и гнев. Он лился сквозь мои нити, смешиваясь с моими собственными.

— И я последовал за ним. Я создал его армию. Я повел его воинов. Людей, которые доверяли мне. И вместе мы отправились туда, куда не должен попасть ни один смертный, ни человек, ни вампир.

Образы таяли, сменяли друг друга. Я даже не могла разобраться в следующих обрывочных воспоминаниях — здания, парящие в ночном небе, теневые фигуры, идущие по туманному небытию, бесплотные лица, проглядывающие сквозь тьму. Все они были слишком далекими и слишком быстрыми, чтобы их можно было уловить.

— Мы должны были вернуть любовь Ньяксии. Мы должны были доказать ей, что Дом Крови достоин ее. То, что мы сделали…

Неровный вздох. Его нити пульсировали, как учащенное сердцебиение, словно ужасаясь и страшась воспоминаний, даже сейчас, даже все эти годы спустя. По рукам побежали мурашки.

— Никто из смертных, — вздохнул он, — не должен делать того, что мы сделали. Мы совершили деяния, достойные гребаных богов. Великие дела. Ужасные. Все во имя Ньяксии. Все ради того, чтобы доказать свою любовь к богине. На протяжении десятилетий.

Его челюсть сжалась, сотрясая тишину. Каждая частичка его существа противилась этому разоблачению. Он пытался восстановить свою защиту, сдержать то, что вырвалось на свободу.

Но я прошептала:

— И?

Одно слово. Манящая рука. Открытая дверь.

Почему? Почему я хотела знать, даже если это было больно? Даже если это затруднит — возможно, сделает невозможным — восстановление моих собственных стен?

Он издал дрожащий вздох. Его била дрожь, каждый мускул был напряжен.

— И мы вернулись к ней, — медленно прошептал он сквозь стиснутые зубы. — Мой принц и я. Мы отдали ей все головы, которые она просила. Каждый артефакт. Каждое убитое чудовище. Каждое. А потом мы встали на колени и попросили о спасении. — По его щеке скатилась одна разъяренная слеза. — И я никогда не забуду звук ее смеха.

И словно я была там вместе с ним, я тоже слышала этот смех, плывущий сквозь прошлое в настоящее, прекрасный и ужасный, как похоронные гимны.

— Она сказала, что мы глупцы, — проговорил он, — если думаем, что неуважение к нашим предкам можно простить. — В ту ночь она оставила мне два подарка и два повеления. Первым подарком была голова моего принца, и первым приказом было отнести ее в Дом Крови и преподнести королю и королеве. Второй подарок…

Его горло перехватило. Его рука опустилась на мою, на грудь, где пульсировало проклятие.

Ему не нужно было говорить. Я знала.

— А второе повеление? — прошептала я.

Долгая пауза. Как будто он не мог заставить себя сказать это.

— Она хотела, чтобы ее именем было завоевано новое королевство, — сказал он. — Я предложил ей это, предоставив в качестве залога свою жизнь.

И вдруг все встало на свои места.

— Моему народу не позволили бы вернуться домой после того, как его презирала Ньяксиа. Король и королева считали нас — всех нас — соучастниками смерти их сына. Они все еще хотели верить в существование пророчества. Они все еще хотели верить, что их богиня может спасти нас. — Его лицо застыло, словно высеченное из камня. — Они следовали за мной до скончания времен. Им больше некуда было идти. Я отчаянно пытался спасти их, даже если не мог спастись сам. Поэтому я заключил сделку с той самой богиней, которая оставила нас.

Я сглотнула, преодолевая комок в горле. Его боль окружала нас обоих, обжигала, и я знала, что она пылала годами, десятилетиями, веками.

Я понимала его так мучительно хорошо. Желание верить в то, что нечто большее, чем ты, может спасти тебя, даже после того, как оно снова и снова наносит тебе удары.

— И вот мы здесь, — выдавил он из себя, скривив губы. — Невинных, которых я пытался защитить, убили. Воины, которых я пытался спасти, теперь умирают от рук человеческого тирана. И все ради богини, которая и так нас оплевала. Все во имя слепой, мать ее, надежды.

Еще одна слеза скатилась по его щеке, серебристая влага заструилась по всем этим высеченным из камня линиям