Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

ему пришлось вытирать выступившие на глазах слезы рукавом своего парчового шлафрока.

— О, Господи помилуй! — отсмеявшись, простонал он. — Какая дерзость! Девочка моя, да вы просто чудо! Запомните раз и навсегда: в молодости я был весьма и весьма охоч до вашей сестры! Мои амурные похождения в Париже до сих пор помнят некоторые весьма почтенные матроны. Никто, уверяю вас, никто и никогда не мог заподозрить меня в любви к мужчинам!

Он снова усмехнулся, глядя на меня уже с некоторым лукавством: — Я просто стар, Анна. И у меня хватило такта не набрасываться на уставшую, испуганную девочку в первую же ночь, как какой-нибудь неотесанный гусар. Я ценю красоту, но я не варвар.

«Ах, вот оно что. Он не варвар», — пронеслось в моей голове.

Мой внутренний чертенок, уставший от постоянного страха и интриг, внезапно вырвался наружу. Во мне проснулась дерзкая, уверенная в себе женщина, которая поняла, что этот умный, ироничный мужчина перед ней — не угроза, а вызов.

Я медленно поднялась с кровати. Шелк скользнул по моим ногам.

Граф Воронцов замолчал, вопросительно глядя на меня.

Не отрывая взгляда от его лица, я скрестила руки на подоле своего роскошного, невесомого пеньюара и одним плавным, решительным движением стянула его через голову, отбрасывая ткань на кровать.

Я осталась стоять перед ним абсолютно обнаженной, освещенная мягкими утренними лучами солнца.

— Разве я не хороша, Василий Петрович? — тихо, с легкой, дразнящей улыбкой спросила я, расправляя плечи и позволяя ему увидеть всё, что он так благородно отказывался брать силой.

глава седьмая

Глава 7. Утро без тайн и парижский пыл

Граф Воронцов онемел. Его ироничная улыбка растаяла без следа, а в глазах, только что лучившихся снисходительной мудростью, вспыхнул совершенно иной, почти забытый им огонь. Он смотрел на меня так, словно увидел перед собой античную статую, внезапно обретшую плоть и кровь в его собственной спальне.

— Вы божественны! — наконец выдохнул он, и его голос заметно дрогнул, потеряв свою великосветскую гладкость. — Но, душа моя... прикройтесь, молю вас! Пощадите мое сердце. Видеть все это великолепие сразу... Вы совершенно не желаете щадить моих седин!

Но я и не думала отступать. Во мне проснулся азарт — тот самый женский, первобытный инстинкт, помноженный на раскрепощенность Алисы из двадцать первого века. Я медленно, с грацией сытой пантеры, подошла к креслу, в котором сидел мой растерявшийся супруг.

Не говоря ни слова, я мягко забрала из его дрогнувших пальцев фарфоровую кофейную чашку и поставила ее на серебряный поднос. Затем я взяла его руки — сухие, теплые, с длинными аристократическими пальцами — и властно положила их на свои обнаженные бедра.

Я смотрела на него в упор, не отводя взгляда. И с нескрываемым, чисто женским удовольствием увидела в глубине его глаз то, чего никак не ожидала встретить у этого искушенного циника: настоящее, глубокое смущение. Этот человек, покорявший в молодости парижские салоны, сейчас робел перед моей наготой и моей откровенной решимостью.

Осознание этого придало мне еще больше смелости. Граф судорожно сглотнул, чувствуя под ладонями жар моего тела. Он медленно поднялся с кресла, словно завороженный, и осторожно, почти благоговейно обнял меня. Шелковая парча его халата скользнула по моей голой коже.

— Боже правый... Сорок лет назад я бы замучил вас до полусмерти своей страстью, душа моя... — хрипло прошептал он мне в самые губы, не решаясь на большее.

И тут меня осенило. Мой внутренний психолог мгновенно расшифровал эту заминку.

«Он боится опростоволоситься!» — догадалась я.

Конечно! Шестидесятилетний эстет, привыкший к безупречности во всем, просто до одури боялся мужской неудачи в постели с молодой, пышущей здоровьем женой. Именно этот страх заставил его отступить в брачную ночь и прикрыться маской «заботливого дедушки». Ему нужна была гарантия, что над ним не станут смеяться. Ему нужно было, чтобы я сама этого захотела.

Я не стала терять ни секунды. Решительно, но мягко я потянула графа за лацканы его роскошного шлафрока, увлекая за собой к огромной кровати под бархатным балдахином.

— Забудьте о том, что было сорок лет назад, Василий Петрович, — промурлыкала я, увлекая его на смятые простыни. — Мы живем здесь и сейчас.

Солнечные лучи уже вовсю заливали спальню, играя на разбросанном по ковру шелке. Полчаса спустя в комнате царила умиротворенная, сонная тишина, прерываемая лишь нашим дыханием.

Я лежала, прижавшись щекой к груди своего мужа, и слушала ровный, спокойный ритм его сердца. Восторженный граф, чьи глаза теперь светились торжеством и бесконечной нежностью, ласково гладил меня по обнаженной спине. Его пальцы скользили по моей коже с трепетом художника, прикоснувшегося к шедевру.

— Mon ange... Ma belle, ma déesse... — без конца шептал он по-французски слова любви, зарываясь лицом в мои растрепанные волосы. Его прононс был так же безупречен, как и его навыки.

Я закрыла глаза и едва заметно, довольно улыбнулась. Мои опасения развеялись в пух и прах. Оказалось, что старая гвардия еще способна на весьма приятные сюрпризы, если снять с нее груз неуверенности. Василий Петрович оказался чутким, умелым и невероятно страстным любовником, чья деликатность с лихвой компенсировала возраст.

«А он еще ого-го какой молодец!» — с искренним уважением подумала я, слушая мерный стук его сердца. Никакой одышки, никакой аритмии. Крепкая порода Воронцовых.

Моя петербургская партия была разыграна как по нотам. У меня был титул, богатство, свобода от придворных гадюк и, как выяснилось, весьма приятный муж, который теперь был готов носить меня на руках. Европейский вояж обещал быть не просто безопасным, а по-настоящему восхитительным.

глава восьмая

Глава 8. Геополитика за завтраком и путь на Юг

Поздний завтрак нам накрыли в малой светлой столовой, примыкающей к спальне. После столь бурного и неожиданно прекрасного начала дня у нас обоих разыгрался поистине волчий аппетит.

Граф Воронцов, облаченный в свежий, но все такой же уютный домашний шлафрок, выглядел лет на десять моложе. Его глаза довольно блестели, и он то и дело бросал на меня теплые, многозначительные взгляды, пока слуги разливали горячий шоколад и подавали на стол серебряные блюда с паштетами и горячими булочками.

Но стоило лакеям покинуть комнату, как мой супруг преобразился. Из пылкого любовника он вновь превратился в опытного дипломата. Василий Петрович развернул прямо на белоснежной скатерти, отодвинув в сторону хрустальные розетки с джемом, огромную, детально прорисованную карту Европы.

— Итак, душа моя, — бодро