Прекрасная новая кукла - Кер Дуки

слившись с кустами у дерева. Она не заметит меня, если не будет искать целенаправленно.

Я перевёл взгляд на машину. Диллон, ублюдок, вышел, прижав телефон к уху. Это было бы так просто — подкрасться сзади, провести лезвием по горлу, умыть асфальт алой краской. Я мог бы покрасить волосы моей куклы в настоящий красный. Кровавый. От этой мысли в паху дрогнуло и напряглось.

Заднее стекло медленно поползло вниз. По спине пробежала судорога предвкушения. Появились маленькие пальчики, цепляющиеся за край. И сердце забилось в груди с новой, дикой силой.

Тук. Тук. Тук.

Они привезли ребёнка.

Я судорожно сжал в кармане маленькую куколку — подарок, который собирался оставить здесь для неё. Мысль о ребёнке гулом заполнила голову. Я отполз глубже в высокую, сухую траву и пополз вперёд, как тень, как смертоносная гадюка. Глупый детектив отошёл на двадцать футов, расхаживая туда-сюда и жестикулируя, отчитывая кого-то по телефону за некомпетентность. Ирония была восхитительна.

Сердце сжалось в ледяной комок, когда я подобрался к её окну, не забывая следить за Диллоном вдалеке. В щели между стеклом и рамкой показалось лицо. И улыбка. Яркая, сияющая, невинная. Карие глаза с лёгким зелёным отсветом уставились прямо на меня. Густые ресницы трепетали, как крылышки мотылька.

«Двинкс?» — пролепетала она, протягивая в мою сторону чашку-непроливайку с соской.

«Ты вылитая мама», — выдохнул я с почти религиозным благоговением.

Она рассмеялась, звонко и чисто, и потянула ко мне ручки.

Я мог бы просто взять её. Просто… выхватить из кресла и раствориться в лесу. Интересно, как далеко я бы зашёл? Какое наказание это стало бы для моей грязной куклы?

Вместо этого я просунул в окно свой подарок — маленькую фарфоровую куклу в старомодном платьице. Она ухватилась за неё, отвлекшись. Я отпрянул назад, исчез в тени, позволив адреналину затопить вены жгучим потоком. На лице моей куклы мелькнула улыбка, когда она увидела игрушку в руках дочери, но почти сразу сменилась настороженностью. Она вздрогнула, оглядываясь. Воздух пронзил резкий гудок клаксона — Диллон звал её. Она бросилась к машине, дверца захлопнулась.

Я вытащил из сумки нож. Лезвие холодное, знакомое. Я ждал. Предвкушение было слаще любого наркотика.

Тихим, почти ласковым голосом я начал напевать, подстраиваясь под механическую мелодию, которая вот-вот должна была зазвучать из игрушки:

У мисс Полли была кукла, кукла больна, больна, больна…

Ладонь вспотела, сжимая рукоять так крепко, что костяшки побелели. Нож стал продолжением руки.

Двигатель кашлянул и с рычанием тронулся с места. Они не стали искать. Не подумали, что это могу быть я. Какой я? Меня больше не существует.

Из-под кустов у моих ног донёсся слабый стон. Что-то зацепилось за ботинок. Я посмотрел вниз. Широко раскрытые, полные ужаса глаза смотрели на меня. Голова моталась: нет-нет-нет.

«Да, — прошептал я в ответ. — Да. Да».

Я наклонился, другой рукой вцепился в её перекрашенные, грубые волосы и без усилия поднял с земли. Она была без сознания дольше, чем я рассчитывал. Она никогда и близко не подходила на роль моей куклы — вульгарная, пошлая, громкая.

Я вдохнул через нос, дав волне кайфа отступить, сосредоточившись на моменте. Затем вонзил нож ей в грудь. Лезвие вошло удивительно легко, с тихим хрустящим звуком, будто резало недожаренное мясо. Она издала глухой, захлёбывающийся визг сквозь кляп, затряслась, но руки были крепко связаны за спиной. Второй удар. Третий. Её тело дёргалось в последних судорогах, сопротивление таяло на глазах.

Я опустился сверху на её уже обмякшее тело, наклонился так близко, что наши носы почти соприкоснулись. Страх имеет свой особый, сладковато-горький запах. А смерть… смерть видна в глазах. Это прекрасное, интимное мгновение — быть с ними на этой самой грани, чувствовать, как плоть напрягается в последнем непроизвольном вздохе, как дух покидает её вместе с тёплым выдохом.

Когда всё затихло, я провёл окровавленной ладонью по её груди, а затем медленно, почти нежно, нарисовал ею что-то на её бледных, полуоткрытых губах.

В голове всплыл образ — маленькая девочка в машине, её пальчик, сжимающий подарок.

Я поднял вторую куклу, точную копию той, что отдал, подошёл к уже тронувшейся с места машине и успел просунуть её в чуть приоткрытое окно. Маленькие пальчики схватили игрушку. Её слюнявый палец коснулся моего.

«Куко’ка», — булькнула она, слюна блеснула на пухлой губе.

«Да, — улыбнулся я ей, той самой улыбкой, что дарил её матери целую вечность назад. — Это куколка. Хорошенькая куколка для хорошенькой маленькой куколки».

ГЛАВА ПЕРВАЯ

НЕИЗВЕСТНОСТЬ

БЕННИ

Проходя мимо вышибалы, я лишь слегка киваю. В этом клубе меня знают. Знают не по имени, а по статусу — друг Таннера. Этого достаточно, чтобы двери распахивались, а взгляды опускались. Мимо проплывает блондинка с томной, заученной улыбкой, хлопая накладными ресницами. Я едва замечаю её. Она не предлагает ничего такого, что я не мог бы купить, и, кажется, даже не подозревает, насколько ей повезло, что моё внимание скользнуло мимо.

У меня уникальные вкусы. Своеобразные. Аномальные, как любит говорить Таннер, — слово, которое он произносит с почти научным любопытством. Что бы это ни значило, чёрт побери. В любом случае, Блонди с её силиконовой грудью и нарядом дешёвой стриптизёрши не соответствует даже самым базовым критериям. Может, если бы я искал просто выместить злость, я бы воспользовался ею. Но сегодня я не в настроении для пародий. Сегодня я хочу вытравить из головы саму мысль о ней — о моей грязной куколке, в чьём чреве зреет чужая жизнь. Избавиться от этой гремучей смеси гнева, тоски и омерзения.

Я направляюсь сквозь гулкую темноту клубного зала прямиком к бархатному занавесу малинового цвета. За ним — VIP-зона, которая, кажется, всегда зарезервирована для Таннера. Я никогда не спрашивал, но подозреваю, он владеет этим местом. И не только им. После того как он нашёл меня — полумёртвого, обожжённого, — он привёл меня именно сюда. Сказал, что это моя игровая площадка. «Проси что угодно», — сказал он тогда. Я просил. Но он, со всей своей властью и связями, не может дать мне единственное, чего я хочу по-настоящему.

Её.

И, видимо, ничто в этом мире не даётся даром.

Гнев, старый и едкий, снова поднимается в груди, как кислота. Не проходит и дня, чтобы я не думал о ней. Иногда, в особенно тёмные моменты, я позволяю себе фантазию: она и её кукла-ребёнок — мои. Семья, если угодно. Но реальность всегда пробивается сквозь этот