Рассыпанные кости - Николь Скарано

никем, всего лишь крысой, которую следовало прикончить. Он хотел погубить тебя, но я вознесу тебя до небывалого величия.

— Я лучше умру, чем позволю тебе вселиться в мое тело, — прорычала я.

— Но я позабочусь о том, чтобы ты не умерла. — Она повернулась к Валке, и от их безмолвного обмена взглядами у меня внутри все рухнуло. На секунду их глаза встретились, а затем Война направился к священным огням. Он окунул факел в пламя, а затем занес его над торсом Кейда. Меня охватил жуткий, невыносимый ужас — я все поняла. Он собирался сжечь грудь Кейда, и меня захлестнула слепая ярость. Солдаты уже ушли, унеся его конечности и голову в ночную тьму. Оба бога стояли у меня за спиной, путь к выходу был совершенно свободен, и мои ноги сорвались с места раньше, чем мозг успел осознать принятое решение. С неожиданной для самой себя легкостью я оттолкнулась от пола и бросилась к окровавленному торсу мужа. Одним плавным движением я подхватила его останки и пустилась бежать к выходу. Я подсознательно ждала, что Валка вонзит клинок мне в позвоночник, а Хрейнаста завизжит, требуя немедленно схватить меня, но удар так и не последовал. Война, возможно, и наслаждался тайными казнями, но, судя по всему, он не собирался услужливо бегать на побегушках по приказу какой-то девчонки. Я услышала, как за спиной зашлепали по плитке туфли Хрейнасты, пустившейся в погоню, но точно знала: ей меня не догнать. В своем истинном первородном облике она поймала бы меня в два счета, но ее нынешнее человеческое тело было старше моего, изнеженное привычным комфортом обожаемой и обслуживаемой женщины. Тренировки Кейда по-своему выковали из меня воина, и прижимая к груди его изуродованное тело, облаченная в пропитанную кровью одежду, я растворилась в ночной темноте, не оглядываясь назад.

Глава пятнадцатая

Удар раскалывает лицо нарисованной жертвы ровно посередине, и я не могу описать ту дикую радость, что захлестывает меня. Я не останавливаюсь. Я не колеблюсь. Солдаты вот-вот придут за мной, но я не позволяю страху остановить мое неистовство. Я раз за разом обрушиваю топор на фреску, пока мои руки не начинают ныть, а золотое лезвие не деформируется. Трещина за трещиной — и стена превращается в зияющую рану, пока наконец топор не ломается пополам. Я хватаю церемониальный меч и продолжаю рубить фреску, пока та не осыпается на пол руинами. Я покрываюсь градом пота от жара костра за спиной, меня бьет крупная дрожь от перенапряжения, но разрушение завершено. Облако поднявшейся пыли бьет мне в лицо, и я заходящийся в кашле, обжигая легкие крошевом камня. Но когда пыль оседает, я вижу его. Я вижу его.

Выражение лица Кейда запечатлено в муках, кожа осталась безупречно гладкой, но неестественно бледной из-за отсутствия крови. Я спотыкаюсь, карабкаясь сквозь обломки, чтобы добраться до него, но в ту секунду, когда мои пальцы касаются его холодных, тронутых шрамами губ, меня тошнит. Кейд. Мой Кейд. Его последние растерзанные кости. Слепая ко всему остальному, кроме него, я вытягиваю его голову из тайника и прижимаю к груди. Даже в смерти он прекрасен. Я нашла его — всего целиком. Мой путь подошел к концу, и я не знаю, испытывать ли облегчение или ужас.

Позади раздается металлический звон, и я замираю. Пусть я не великий воин, но этот звук узнаю из тысячи. Кто-то обнажает оружие. Много оружия. Солдаты Валки обнаружили меня, а раз они знают о моем присутствии, значит, знает и он сам.

Осторожными движениями я укладываю голову Кейда в свой рюкзак, а затем сжимаю рукоять церемониального меча. На жуткое мгновение я готовлюсь к атаке, но мужчины не двигаются. Они молчат. Они просто стоят позади меня, и до меня доходит причина: они в полном замешательстве. Хрупкая, одичавшая девчонка появилась в Святая Святых Валки и изуродовала его лик прямо под носом у обученных воинов. Никто не видел, как я вошла. Они уверены, что их храм — неприступная крепость, но вот я стою здесь, словно материализовавшись из воздуха, чтобы осквернить их алтарь и пустить в ход их священное оружие.

Мое лицо горит огнем, но вовсе не там, где Лавек запечатлел меня кровью. Жгут глаза и виски… там, где я нанесла молитвенный пепел точно так же, как когда-то это делал Кейд. Лавек не одалживает мне свою силу. Это Варас. Принял он меня или нет, но Великий Вор сейчас со мной. Он хочет, чтобы я отомстила за казнь его верного слуги, и в моей голове рождается безумная идея.

Пока Война не растерзал моего мужа на части, я никогда не видела других богов, кроме той, которой была обещана сама. Однако Хрейнаста обитала лишь в смертной плоти, и до моего двадцать первого цикла мне ни разу не доводилось узреть божество в его истинном обличье. Валка — монстр исполинских размеров, а его глаза почти белые, если не считать едва заметного серого оттенка в радужках. Я и не подозревала, что это общая черта богов, пока не встретила Лавека с его льдисто-белыми волосами и бледными глазами с легким намеком на синеву. Чисто-белые глаза Незнакомца мелькают в памяти, но я тут же отмахиваюсь от этого воспоминания. У меня нет времени гадать, что это значит, и мысли возвращаются к застывшим за спиной мужчинам. Сталкивались ли они когда-нибудь с каким-либо богом, кроме Валки? Знают ли они, как выглядят небожители? Здесь, на уединенном Севере, невозможно с такой же легкостью путешествовать между многочисленными храмами, как в Сент. Если я права, они понятия не имеют, как выглядит Вор Варас. Даже будучи замужем за Кейдом, я никогда не слышала описания его внешности. Возможно, он скрывает свой облик, чтобы беспрепятственно промышлять грабежом под покровом ночи, — и вот теперь я здесь, дикая и безумная, прямо в святая святых Войны. Я растрепана и измазана пеплом, взмокла от яростного разрушения божественного лика. Солдаты не нападают лишь потому, что сами не понимают, как мне удалось сюда проникнуть. Ни один стражник не видел моего входа, а значит, мое появление должно казаться им делом рук самого провидения. Они понятия не имеют, кто я такая, и на моем лице расцветает зловещая, безумная ухмылка.

Я взваливаю тяжелый церемониальный меч на плечо и резко поворачиваюсь к солдатам, таращась на них сумасшедшими глазами со злобной ухмылкой на губах. Мое лицо снова начинает гореть — там, где Лавек запечатлел меня кровью, но я принимаю это за одобрение моего плана