Грязный Цербер - Виктория Сталь

быть, его вообще нет в языке. Может быть, для этого не придумали слов, — она помолчала. — Но я знаю, что хочу сделать. Я думала об этом всё утро. С того самого момента, как ты сел на пол у моей двери и прошептал: «Спи». Я лежала и слушала твой голос за дверью. И думала: «Он там. Он всегда там. Даже когда я не прошу. Даже когда он не должен. Он там». И я поняла, что хочу ответить ему. Не словами. Чем-то другим.

Она подошла ближе. Теперь их разделяло расстояние вытянутой руки. Он чувствовал запах её волос, ромашка, чай, свежесть после умывания. Она смотрела на него снизу вверх, ему пришлось опустить глаза. В её взгляде не было ни страха, ни жалости, ни сомнения. Только та самая решимость, тихая, спокойная, непоколебимая. Решимость человека, который перестал бояться.

— Ты сказал ночью кое-что, — произнесла она. — Несколько слов, которые застряли у меня в голове. Я не могла их выкинуть. Ты сказал: «Я даже коснуться тебя не могу без боли». И ещё: «Может, это и правильно. Может, так и надо. Чтобы я не забывал, кто я». Я думала об этом целый час. Лежала на кровати, смотрела в потолок и думала.

— И что?

— Это неправильно. Всё неправильно. То, что ты не можешь коснуться меня без боли, это неправильно. То, что ты считаешь это правильным, неправильно вдвойне. Ты не должен помнить, кто ты, через боль. Ты не зверь. Ты не грязный. Ты человек. И человек имеет право касаться. Не для того, чтобы взять. Не для того, чтобы причинить боль. Просто чтобы быть рядом. Чтобы чувствовать.

Она шагнула ещё ближе. Теперь их разделяло полшага. Он чувствовал тепло её тела. Слышал её дыхание, частое, но ровное. Видел, как бьётся жилка на её шее, быстро, трепетно, как крылья пойманной птицы.

— Ты говоришь, что не можешь коснуться меня без боли. Но ты касался. Много раз. Той ночью, когда я болела и ты держал мою руку, тебя било током, а ты не отпускал. Твоя ладонь была горячей. Я помню. Когда ты поправлял моё одеяло, я чувствовала твои пальцы через ткань. Когда ты сидел в углу моей спальни три ночи подряд, это тоже было прикосновение. Может быть, самое важное. Ты был рядом. Ты не ушёл. Ты остался. Это больше, чем просто коснуться. Это больше, чем просто быть.

— Это другое. Это не...

— Я знаю, что такое настоящая боль, — перебила она. — Я жила с ней всю жизнь. Меня трогали без спроса. Меня осматривали как лошадь. Меня лапал Романов, ты видел. Ты стоял и смотрел. Его пальцы на моих запястьях, его губы на моей шее, это была боль. Настоящая. А то, что чувствуешь ты, когда сидишь рядом, когда поправляешь одеяло, когда смотришь на меня, это не боль. Это плата. Ты платишь за то, чтобы быть рядом. Собой. Своим телом. Своей свободой. И я... — она запнулась. — Я не могу заплатить тебе тем же. У меня нет свободы. У меня нет ничего. Но у меня есть я. И я хочу, чтобы ты знал: я здесь. Я не боюсь. Я с тобой.

Она протянула руки. Медленно, давая ему время отстраниться, если он захочет. Он не отстранился. Он смотрел на неё, не дыша. Сердце колотилось где-то в горле, гулко и часто.

Она взяла его правую руку, ту, что в перчатке, ту, что висела вдоль тела. Взяла осторожно, двумя пальцами, как поднимают раненую птицу. Её пальцы были тонкими, белыми, особенно по сравнению с его грубой кожаной перчаткой. Он не сопротивлялся. Просто смотрел на неё, затаив дыхание.

Она поднесла его руку к своему лицу. Медленно. Торжественно, как совершают ритуал. Как будто это был самый важный жест в её жизни. Может быть, так и было.

Она прижала его ладонь к своей щеке. Закрыла глаза.

Разряд прошёл через перчатку.

Он был слабее, чем без неё, ткань немного гасила ток, но всё равно больно. Иглы впились в позвоночник, в нервные узлы. Мышцы предплечья свело судорогой. Ошейник предупредительно нагрелся и завибрировал, система зафиксировала контакт с объектом. Но полного разряда не последовало: перчатка смягчала касание, система распознала его как «непрямой». Пограничное нарушение. Терпимое наказание.

Боль пульсировала в руке, острая, жгучая, она волнами расходилась от ладони к плечу и дальше, к позвоночнику, к затылку. Он стиснул зубы. Под намордником желваки заходили ходуном. Каждая секунда длилась вечность. Но он не двинулся. Не убрал руку. Не отшатнулся.

Эля держала его ладонь у своей щеки. Её кожа была тёплой. Мягкой. Он чувствовал это тепло даже через ткань перчатки. Чувствовал, как бьётся её пульс где-то у виска, у запястья, во всей ней. Чувствовал, как она дрожит, не от холода, не от страха. От того самого, запретного, неназванного.

— Я знаю, что тебе больно, — прошептала она, не открывая глаз. — Прости меня. Прости, что делаю тебе больно. Прости, что я причина твоей боли. Но я хочу, чтобы ты чувствовал. Не только пустоту. Не только грязь. Не только то, что ты зверь на цепи. Я хочу, чтобы ты чувствовал меня. Живую. Настоящую. Рядом. Хотя бы так. Хотя бы через перчатку. Хотя бы через разряд. Хотя бы через всё, что стоит между нами.

Он молчал. Разряд пульсировал в руке, боль уходила волнами, то сильнее, то слабее, как прилив. Но он не вырывал руку. Стоял и смотрел на неё, на её закрытые глаза, на дрожащие ресницы, на слезу, которая скатилась по щеке и попала на его пальцы. Слеза была горячей. Он почувствовал тепло даже через перчатку.

— Ты дура, — сказал он. Голос был хриплым, сдавленным, не от боли, от чего-то другого.

— Да, — она открыла глаза. Посмотрела на него. — Я дура. Я дура, которая не спала, пока тебя не было. Я дура, которая стояла у двери и считала твои шаги. Я дура, которая слышала всё, что ты сказал ночью, и запомнила каждое слово. Я дура, которая не может перестать думать о тебе. О цербере. О звере. О человеке с изуродованным лицом и красивым голосом. О мужчине, который приносит мне воду, когда мне больно. Который сидит в углу, пока я сплю. Который ломает карандаши, глядя на моего жениха. Я дура. И я ни о чём не жалею.

Она отпустила его руку. Медленно. Неохотно. Как отпускают что-то дорогое, что не могут удержать. Его ладонь упала обратно вдоль тела, тяжёлая, чужая, всё ещё дрожащая. Разряд прекратился. Боль