Ночной абонемент для бандита - Любовь Попова

затихает, и в салоне становится оглушительно тихо — только моё собственное дыхание, тяжёлое и прерывистое, отдаётся в ушах. Тряпка во рту уже промокла от слёз и слюны, горькая как предательство. Руки за спиной онемели до локтей, верёвка впилась в кожу, и каждый раз, когда я пытаюсь пошевелиться, боль вспыхивает остро, как электрический разряд.

Рустам сидит рядом, расслабленно откинувшись на спинку сиденья. Свет от фонаря на заправке падает ему на лицо — жёсткий, холодный, выхватывает резкие скулы, тень от щетины, глаза, которые смотрят в телефон, будто я — пустое место. Он листает мои сообщения, фотографии, контакты. Пальцы его двигаются быстро, уверенно. Иногда он усмехается — коротко, почти неслышно, но я слышу. Слышу и умираю внутри.

Рузиль выходит из машины, хлопает дверью. Шаги его удаляются — тяжёлые, неспешные. Запах бензина проникает в салон, смешивается с запахом его сигарет, которые он курил до этого. Я помню этот запах. Он въелся в кожу, в волосы, в память. Я думала, что забыла. Оказывается — нет.

Рустам кладёт мой телефон на колено, поворачивается ко мне. Медленно, как будто наслаждается.

— Ну что, Олька, — голос его низкий, с хрипотцой, как тогда, в библиотеке. — Посмотрел я на твою жизнь. Кафешка, этот твой Лёшенька… Мило. Очень мило. Как ты ещё не сдохла от скуки и без секса?

Я мычу сквозь кляп. Глаза жгут слёзы, но я не моргаю. Не дам ему этой радости. Для него обычная жизнь — это скучно, а я бы многое отдала, чтобы к ней вернуться.

Он наклоняется ближе. Рука его ложится мне на колено — тяжело, уверенно. Пальцы сжимают. Не больно. Пока. Но я знаю, что будет больно. Он всегда знал, где нажать.

— Ты изменилась, — говорит он, разглядывая меня. — Постройнела. Лицо стало жёстче. Глаза… — он усмехается. — Глаза всё те же. Испуганные. Мои.

Я дёргаюсь. Хочу ударить, укусить, закричать. Но могу только смотреть. И ненавидеть.

Он проводит пальцем по моей щеке, стирает слезу. Подносит к губам. Пробует. — Солёная, — шепчет. — Как тогда.

Я закрываю глаза. Не хочу видеть. Не хочу вспоминать. Но вспоминаю. Всё. Как он входил в меня в той квартире. Как я плакала. Как он шептал «моя» и «хорошая». Как я кончала, хотя ненавидела себя за это.

Он отстраняется. Снова берёт телефон. — Роман твой… Сладенький… — он читает вслух голосом, полным презрения. — «Оленька, ты доехала? Напиши, как устроишься». Милый. Заботливый. — Он поднимает глаза, и в них — тёмная насмешка. — Может, он тоже тебя хочет? Иначе чего он так о тебе печётся? Ты же ему никто.

Извращенец! Хочу крикнуть, но из-за кляпа выходит только глухое мычание. Глаза жгут, слёзы текут сами, капают на колени.

— Он знает, как ты стонешь, когда тебе больно?

Я мотаю головой — резко, отчаянно. Слёзы летят в стороны, попадают ему на рукав. Он даже не морщится.

— Нет? — он удивлённо поднимает бровь, будто правда удивлён. — А я знаю.

Он кладёт телефон в карман. Поворачивается ко мне всем телом. Медленно. Как хищник, который уже поймал добычу и теперь просто играет.

— Ты думаешь, я забыл? — голос его становится тише. Опаснее. — Думаешь, три года в тюрьме стёрли тебя из головы? Нет, Олька. Я каждый день вспоминал. Каждую ночь. Как ты кричала. Как просила. Как потом молчала и смотрела на меня, будто я — бог.

Он наклоняется ещё ближе. Дыхание его обжигает щёку, язык стирает очередную слезу, заставляя всё тело покрыться мурашками — предательскими, знакомыми. Я качаю головой, пытаюсь оттолкнуться от него, но руки связаны, и я могу только дёргаться, как рыба на крючке.

— Знаешь, будь ты обычной, я бы потрахал тебя и пошёл дальше. Забыл бы, как забываю всех своих подстилок. Но ты решила пролезть мне под кожу своим предательством. Ведь мужчина всегда запоминает лишь тех, кто его предаёт.

Я не предавала тебя, я защищала себя! Хочу крикнуть, но кляп глушит всё. Только глаза кричат. Только слёзы.

— Ты сделала большую глупость, когда завела этого щенка, да ещё и про меня рассказала. Неужели история с Альбертом тебя ничему не научила? Теперь ты сможешь от меня избавиться, только если убьёшь. И обязательно проконтролируй, чтобы я не восстал из мёртвых, — ведёт он ребром ладони по моей шее, смотрит в глаза, целует в щёку, перетянутую тряпкой. Губы его горячие, жёсткие, и я замираю — от ужаса, от ненависти, от того, что тело помнит. Помнит и отвечает. Как тогда.

В этот момент Рузиль возвращается в машину — дверь открывается, холодный воздух врывается, запах бензина. Рустам отстраняется, как будто ничего не было. Снова берёт планшет, будто я — пустое место. Мотор заводится. Машина трогается.

А я сижу, дрожу и понимаю: он не врёт. Он правда не отпустит. Никогда.

Глава 59

Мы едем ещё минут сорок, за которые я даже успеваю заснуть, словно на мгновение окунаясь в жизнь, которую Рустам так стремится отобрать.

Сон приходит внезапно, как спасение — тяжёлый, без сновидений, просто чёрная пустота, где нет его голоса, нет боли в запястьях, нет этого удушающего страха.

Но машина тормозит, и я резко открываю глаза, рассматривая зимний пейзаж, что удивительно, учитывая, как редко выпадает снег в ноябре в этой части страны.

Белый покров лежит ровным слоем, искрится под луной, как насмешка над моей ситуацией. Снег… По снегу побежит только самоубийца, особенно без верхней одежды. Я представляю: бежать босиком, ноги вязнут, холод жжёт кожу, а за спиной — его смех. Нет. Не вариант.

Замечаю, что кляп снят и валяется под ногами — смятая, грязная тряпка, пропитанная моей слюной и слезами. Рот болит, губы потрескались, но я могу говорить. Руки так и связаны и уже сильно затекли — онемение ползёт от запястий к локтям, как холодная вода.

— А чего не в Антарктиду привез… — бормочу я, голос хриплый, чужой.

— Не дотерпел бы, — усмехается Рустам и выходит из машины, не глядя на меня.

Я выглядываю в окно: небольшой, но современный дом в стиле минимализма. Да, пожалуй, если и держать пленниц, то в таком. Никакой романтики, сплошные прямые углы и линии — серый бетон, огромные окна, как глаза, смотрящие в никуда. Вокруг — лес, укрытый снегом, тишина такая, что слышно, как сердце стучит в ушах. Ни огней, ни дорог. Только этот дом, как клетка.

Мне открывают дверь. Холод врывается, режет кожу, я вздрагиваю. Пытаюсь поймать взгляд Рузиля, но он словно робокоп — даже не