Обманный бросок - Лиз Томфорд

class="p1">Исайя под одеялом проводит ладонью по моей руке и задерживается на талии.

– Воспоминания о том дне – единственное, что делает меня таким.

– Позволь себе испытывать эти чувства. Ты не обязан быть веселым двадцать четыре часа в сутки.

Я придвигаюсь ближе, пока его рука не обнимает меня за талию, наши ноги соприкасаются. Ночная рубашка задралась, и Исайя, пользуясь случаем, проводит подушечками пальцев по моей коже.

Я никогда не вела интимных разговоров в темноте, но по какой-то причине это кажется таким естественным.

– Пожалуйста, Кен! – Он сжимает меня в объятиях, его отчаяние очевидно. – Не меняй свое мнение обо мне.

– Но что, если я этого хочу?

Я в полном замешательстве.

Но единственный из нас, кого должно беспокоить, что мое мнение об Исайе Родезе изменилось, – это я сама. Потому что, кажется, он может понравиться мне еще сильнее.

Я прижимаюсь к Исайе всем телом, он обнимает меня. Наши ноги переплетены, а его губы касаются моего лба.

Почему меня это не пугает? Почему не кажется ненормальным? Так странно.

– В день нашего знакомства, – его губы мягко касаются моей кожи, когда он говорит, – я прятался в женском туалете, потому что это дата смерти моей мамы. В этот тяжелый для меня день мне всегда плохо, я не хотел, чтобы кто-нибудь видел меня в таком состоянии. Но впервые за долгое время, разговаривая с тобой, я почувствовал искреннюю радость, которую не смог проигнорировать. Впервые за долгое время мне не пришлось притворяться. Так что ты виновата в этом, Кенни. Я попался на крючок с первого дня.

В горле спазм. В носу и глазах щиплет. Я была предметом торга, запасной невестой и даже нежеланным сотрудником, но никогда – чьей-то радостью.

Я прижимаюсь лицом к его шее, чтобы он меня не видел и спрашиваю:

– Исайя?

– Да?

– Мы поженились в тот день.

Он обнимает меня крепче, касаясь губами кожи на моей шее, прежде чем оставить там нежный поцелуй.

– Я знаю.

Он переворачивается на спину, увлекая меня за собой и укладывая на себя. Мои ноги оказываются между его, и, хотя он забрал подушку, я совершенно счастлива обойтись без нее, ведь могу прилечь на его грудь.

Рука Исайи опускается на мою поясницу, и я поправляю одеяло, чтобы укрыть нас обоих.

– В худший день в году произошли два лучших события в моей жизни.

Я закрываю глаза и прижимаюсь к его обнаженной груди.

Никогда раньше я не была для кого-то лучшей… Не знаю, как к этому отнестись. Прерывисто выдыхаю.

– Исайя?

– Да?

– Ты когда-нибудь носишь рубашки?

Он смеется. Это искренний, красивый смех – то, что сейчас так нужно.

– В твоем присутствии больше не ношу, док. Я же вижу, как ты на меня смотришь.

Я улыбаюсь.

– Пожалуйста, сегодня останься со мной, Кенни.

– Я никуда не собираюсь уходить.

20

Исайя

Когда я подъезжаю к дому брата, на дорожке полно народу, и снаружи слышатся оживленные голоса. Я знаю, что Коди и Трэвис здесь, и, судя по припаркованным машинам, немало наших товарищей по команде – тоже.

Я не могу их винить. Мне повезло, что моя невестка – всемирно известный шеф-кондитер, и я бы ни за что не посмел пропустить даже один из таких вечеров в доме брата.

Мои руки заняты, поэтому приходится открыть и закрыть входную дверь ногой, и, как только я переступаю порог, первое, что отчетливо слышу, – смех Макса.

Это лучшее, что мне удалось услышать за весь день, и за этой радостью следует вторая:

– Думаешь, это смешно, Букашечка? – дурашливым тоном спрашивает Кеннеди моего племянника.

Прислушиваясь, я снова хочу различить ее голос. Я не уверен, что сейчас Кенни действительно здесь, с моими друзьями и семьей, потому что она всегда непреклонно разделяла работу и личную жизнь.

Макс снова хохочет, я иду на звук и наконец обнаруживаю обоих на полу в гостиной: Кеннеди прислонилась спиной к стене, а мой племянник стоит перед ней и, сжимая ей щеки, проверяет, какие выражения может принять ее лицо. Это чертовски мило!

Несколько моих товарищей по команде сидят на диване, еще больше – на полу, не отрывая глаз от экрана телевизора, где идет очередной бейсбольный матч. Но я смотрю не на них. Я смотрю на Макса и свою жену.

Что бы я ни испытывал по отношению к Кеннеди, это гораздо серьезнее, чем прежняя поверхностная влюбленность. Тогда я ее не знал, но теперь, когда я узнаю́, какая она, мне более чем нравится то, что я вижу.

Она спала со мной на чертовом полу, слушала и понимала то, чего не понимают даже мои самые близкие друзья. И мне не забыть ту ночь в моей квартире, когда я заставил ее кончить, видел, как она задыхается от наслаждения… Черт, я чувствую себя разбитым. Никакая другая девушка теперь не сможет меня заинтересовать.

Я не могу даже представить, что захочу другую. Как она собирается это сделать? Неужели ожидает, что я ее отпущу? Просто подпишу бумаги о разводе и покончу с этим? Разве это возможно?

Кеннеди сидит на полу в переполненном доме моего брата, одетая в обычную футболку и свободные джинсы, подвернутые на щиколотках. Ее волосы цвета оберн заплетены в две косы, которые падают ей на плечи. Выбившиеся пряди обрамляют милое личико с веснушками. Веснушки рассыпаны по обнаженным рукам и ногам, а пальцы на ногах накрашены, но я только не вполне уверен в цвете.

Направляясь на кухню, я надеюсь, что она или племянник меня заметят, но они не обращают никакого внимания, поэтому я ставлю пакеты с продуктами на стойку. Кай и Миллер заняты подготовкой всего необходимого для выпечки.

С тех пор как Миллер переехала в Чикаго, примерно раз в месяц она устраивает вечер экспериментов, тестируя новые рецепты для своей кондитерской. Мы с Монти всегда присутствуем. Иногда к нам присоединяются Коди и Трэвис, а порой приходят и наши друзья, играющие за другие команды. И сегодня, в свободный от бейсбола вечер, здесь собралась половина нашей команды.

Я и понятия не имел, что Кеннеди тоже придет.

– Привет, бро! – говорит Кай, огибая кухонный стол, чтобы обнять меня. – В машине что-нибудь осталось?

– Нет, Мистер-Три-Тысячи, это все.

– Заткнись.

– Ага, жди. Я буду чертовски часто напоминать тебе об этом. Мой брат только что заработал свой трехтысячный страйк-аут. Знаешь, что это значит? Попадание в зал славы.

Кай слегка качает головой, как будто это ни хрена не значит, но лишь девятнадцать других питчеров достигли этой цифры.

– Он прав, – соглашается Миллер. –