Павшая святыня - Мила Кейн

хочешь? У нас нет защиты, ангел. — Я так давно никого не трахал, что даже не носил с собой презервативов, и уж тем более не брал их на дело. Эта часть моей жизни отошла в прошлое, хотя, если честно, она никогда не была мне особенно интересна. Но с уходом молодости жажда мести и поиск достойной смерти затмили всё остальное в моей голове. Даже мое тело подчинилось этому строгому контролю.

— Мне плевать. У меня уже несколько лет не было месячных, — сказала она.

Это заставило меня замереть.

— Не было? Нам придется с этим разобраться, micetta, — произнес я; дыхание коснулось ее лба, а в груди шевельнулось беспокойство. — Когда мы выберемся отсюда, я позабочусь о тебе, ангел. Ты просто должна позволить мне.

Она снова опустилась на меня, пользуясь моей неподвижностью, чтобы принять меня глубже.

Катарина застонала — наполовину от боли, наполовину от удовольствия; она преодолела половину пути, и гравитация опустила её до конца, насаживая на мой член.

Я почувствовал, как её девственная плева разорвалась. Этот первый раз она отдала мне без страха. Это был великий жест. Пугающий поступок. Я не был уверен, что когда-либо встречал женщину храбрее, чем Катарина Дмитрова — девушка, которая всё ещё могла улыбаться, шутить, смеяться и любить после всего, через что прошла. Девушка, которая видела сквозь маску, которую я носил для других, и принимала меня — потускневшую душу, которой я был на самом деле, — внутрь себя.

— Блядь, — глухо выругался я и притянул её ближе к своей груди. Её киска сжимала мой член так сильно, будто пыталась оторвать его. Это было больно, если честно, и она, должно быть, чувствовала то же самое.

— Больно? — спросил я.

Она кивнула. Сжав руки в кулаки на коленях, ее тело напряглось, поглощая боль.

— Мне больно от того, что больно тебе, — признался я шепотом. — Но я не против этой боли.

— Почему?

— Потому что важные вещи… причиняют боль. Вещи, которые меняют жизнь, причиняют боль. Так что чувствуй её… и заставь страдать меня тоже, чтобы мы никогда этого не забыли. Этот момент. Нас. Здесь, вместе. Самое начало, — пробормотал я, касаясь губами ее виска.

Катарина дрожала в моих объятиях, держась исключительно на чистой решимости и желании.

Я снова начал ласкать ее клитор, и медленно, очень медленно, напряжение отпускало ее. Мышцы перестали душить меня, и по моему члену потекли ее соки. Я приподнял ее на дюйм и позволил опуститься обратно.

Ее дыхание сбилось, лицо скривилось.

— Понимаю, я большой, но я знаю, что ты сможешь принять меня. Никто другой не подошел бы мне так, как ты. Мы созданы друг для друга, — проговорил я, поднимая ее и опуская, поднимая и опуская, всё это время потирая клитор.

Она начала двигаться сама; спазмы внутренних мышц ослабли, и теперь они, наоборот, засасывали меня внутрь.

— Вот так. Идеально. Блядь, ты идеальна, внутри и снаружи, — произнес я ей в губы и поцеловал.

Внизу Павел бубнил свою фальшивую мессу, читая слова, на которые не имел никакого права. Это могло бы показаться неправильным. Даже малодушным — совокупляться вот так с Катариной в святом месте... Но не казалось.

Это ощущалось как нечто священное. Как благословение. Она была моим спасением и всем, что мне нужно.

Постепенно она обретала уверенность: поднималась и опускалась, трахая меня с полным самозабвением. Звук шлепающихся тел наполнил воздух, и оставалось лишь надеяться, что внизу ничего не слышно, потому что останавливаться я не собирался. Ни за что, блядь. Только не тогда, когда был так близок к раю.

Я подавался бедрами навстречу, пока она жестко скакала на мне, двигаясь инстинктивно, раскачивая бедрами и ловя свой ритм. Когда я разорвал поцелуй, она издала такой стон, что, я был уверен, кто-нибудь точно поднимется проверить. И тогда мне пришлось бы остановиться, чтобы вырезать ублюдку глаза прямо там, перед крестом, за то, что посмел взглянуть на моего ангела в момент ее разрядки. Накрыв ладонью ее рот, я заглушил стоны, а она облизывала подушечки пальцев, двигаясь всё быстрее и быстрее. Она никогда не делала этого раньше, и всё же природа взяла свое. Тело требовало взять то, что нужно, вело ее к кульминации, подстегивая двигаться дальше. Величайшее из всего, что я когда-либо испытывал. Нечто запредельное.

Ее глаза распахнулись шире по мере приближения к пику, на лбу мелькнула тревога.

— Всё в порядке, Кэт. Ты сейчас кончишь, а я буду прямо здесь, буду держать тебя. Ничто не причинит тебе вреда. Никто тебя не заберет. Я здесь, и я тебя не отпущу, — прошептал я.

Ее веки затрепетали и опустились, а губы беззвучно прошептали мое имя прямо мне в ладонь. А затем она сжалась вокруг меня. Киска стиснула ствол, запечатывая внутри, и тело напряглось в моих объятиях как струна.

Я больше не мог сдерживаться ни секунды. Сперма хлынула потоком — горячая как лава и быстрая как молния, — прямиком из яиц в нее. Я кончал бесконечно долго, поглощенный моментом абсолютного покоя. Ощущение её тела вокруг меня, мои руки, полные ею, запах её кожи, мир и тишина церкви, гул далёкой мессы… Даже деревянная скамья подо мной была удобной.

Идеальный момент, застывший во времени, наше навсегда.

Когда она успокоилась, а ее обмякшее, удовлетворенное тело облокотилось на меня, я осторожно снял свои армейские жетоны на длинной цепочке, с которыми никогда не расставался, и потянулся к подвеске, которую она носила не снимая. Маленькое распятие. Сняв крестик, я продел его на цепь со своими жетонами. Вот так. Мы оба вместе на одной цепи. Символ моей преданности этой женщине. Годами, в чужих странах и на чужих войнах, мне было всё равно, останусь я жив или умру. Лишь жетоны могли помочь опознать моё тело. Где бы они ни упали, там я и сделал бы свой последний вдох, навсегда покинув этот мир. Но теперь они больше мне не принадлежали. Они принадлежали ей… Как и моя жизнь. Теперь она держала её в своих ладонях.

Я надел цепочку ей через голову и спрятал под свитер.

— Что это?

— Назовем это обещанием. — Я откинул волосы с ее лица.

Внизу пациенты «Святой Обители» с шарканьем поднялись на ноги и запели.

Чисты ли твои одежды?

Белы ли они, как снег?

Омыт ли ты в крови Агнца?

— Сегодня ночью отдыхай и восстанавливайся, побереги силы, — сказал я Кэт, когда она отстранилась с довольным вздохом.

— А завтра?

— Завтра мы закончим начатое. — Я нежно заправил прядь ей за ухо. — А