Не убегай - Амина Асхадова

коже пробегает знакомая дрожь, и мы срываемся с места. По пути я успеваю купить ближайший билет до Питера, и мне везет. Вылет скоро.

Дамир сразу набирает скорость за гранью разумного. Город мелькает вспышками, так, что я нихрена не успеваю рассмотреть знакомые улицы Волгограда, но Дамир при этом ведет спокойно, будто едет не на пределе, а просто прогуливается.

— Ты все такой же бешеный, — хмурюсь, вцепляясь в ремень безопасности.

— Это ты постарел, — усмехается он. — Расслабься. Это я еще не гоняю…

Музыка орет так, что слегка закладывает уши. Играет какая-то старая хрень из нашего детства и пробирает до ностальгии.

— Помнишь, как ты меня прикрывал, когда я разбил отцовскую машину? — кричит брат сквозь музыку.

— Я за это месяц под арестом сидел, — ржу в ответ. — А ты даже не извинился, малой…

— Зато теперь я тебя в аэропорт везу, — парирует он и добавляет газу, — в качестве извинений…

Нас вдавливает в сиденья, и ветер свистит в приоткрытом окне. На секунду мне кажется, что нам снова лет по восемнадцать, и что нет ни дел, ни обязательств, ни этой ебаной ответственности за весь мир.

— Слушай, — говорит Дамир, не отрывая взгляда от дороги. — Что бы ни было дальше в этой жизни… ты все правильно делаешь. А на отца не смотри и на него не равняйся…

— Договор…

Вдали виднеется аэропорт.

Дамир разворачивается и уже медленнее подкатывает к входу.

Когда выхожу из тачки, меня слегка шатает, но холод снова возвращает реальность.

— Мурад, — зовет Дамир, выходя из спорткара.

Я оборачиваюсь, и мы крепко обнимаемся.

— Напишешь, как долетишь.

— А ты не гоняй, — говорю я напоследок. — Не торопись на тот свет, Дамир.

Брат прищуривается, уголок губ дергается в усмешке.

— Туда без очереди не пускают, — отвечает он легко. — Все по записи, братишка.

— Тебе откуда знать? — говорю ему строго. — Отец не переживет, если потеряет второго любимчика.

Мы смеемся. Дамир поправляет пальто и парирует, указывая пальцем в небо:

— Не переживай, мое время еще не пришло. Сначала на свадьбе моей погуляем, потом мои дети твоим пиздюлей дадут, а уж потом подумаю, свалить ли мне на тот свет.

— Еще чьи дети пиздюлей дадут, — я подмигиваю. — Давай, брат, удачи…

Мы обнимаемся — крепко, без слов и будто в последний раз, хотя ни один из нас этого не произносит.

Я забираю сумку, отхожу пару шагов, оборачиваюсь и провожаю его взглядом.

Дамир открывает дверь, садится в спорткар и заводит двигатель. Машина откликается низким, плотным рыком — живым, хищным. Дамир выезжает с территории аэропорта и почти сразу срывается с места, растворяясь в темноте с той скоростью, за которую мать его убила бы взглядом.

Я усмехаюсь себе под нос.

— Вот младший гавнюк…

Я стою секунду, потом разворачиваюсь и иду в аэропорт.

Глава 37

Адель

Я упираюсь ладонями в кафель и подставляю лицо под струи воды, позволяя им бить по щекам, по закрытым векам, по губам…

Горячая вода бьет по коже, как будто пытается смыть… нет, не грязь…

Память.

Я хочу. Стереть. Себе. Память.

Вода обжигает, но я с каким-то нелепым бунтарством даже не двигаюсь. Мне нужно, чтобы было больно! Нужно хоть чем-то заглушить то, что снова и снова прокручивается в голове!

А в голове прокручивается прошлая ночь.

Чужие тела на полу, кровь, которая чертовски темная… для того, чтобы быть просто киношной или чьей-то глупой шуткой…

В памяти всплывают руки Мурада на шее моего обидчика и последующий выстрел...

Я знаю, что напавшие на нас заслужили наказания. Знаю, что это была защита...

Я, черт возьми, знаю все правильные слова, но это не меняет того, что в моем привычном мире за убийство сажают.

В моем мире тот, кто это сделал, не возвращается домой и не ложится спокойно спать.

А Мурад — возвращается.

Осознание этого делает меня маленькой… хрупкой… той, которой я быть ненавидела. Зоя обожала, я — нет.

Наоборот — я впервые понимаю, насколько я уязвима. Если он смог так легко расправиться с чужими людьми, что мешает Мураду сделать то же самое со мной?

Я слабее.

Я, черт возьми, зависима, и это еще одна причина моей колючести… по отношению к нему…

Где-то в квартире глухо хлопает дверь.

Я слегка вздрагиваю, понимая, что это Мурад вернулся с работы, и прислушиваюсь к звукам в квартире.

Тяжелые шаги от коридора до кухни, звон автомобильных ключей, легкое шуршание пакетами из продуктового и последующий звук открывающегося холодильника…

Примерный семьянин, который по щелчку пальцев превращается в агрессивного хищника — вот, кто такой этот мужчина Мурад Шах.

Он находится за дверью, но его присутствие и его напряжение передается мне сюда вместе с его молчаливой агрессией. Эта агрессия не направлена на меня — я это чувствую. Но она есть. Она густая, вязкая, как дым. В последние недели Мурад постоянно напряжен, а мы… мы словно ходим по лезвию…

Он тянется ко мне, а я закрываюсь. Для него одного я покрываюсь колючками! Его одного я режу острым взглядом! Не подпускаю, но и не отталкиваю, и да — это наша привычная коммуникация с Мурадом Шахом…

Поэтому, когда я тяну время и долго не выхожу из душа, дверь в ванной самостоятельно щелкает.

Я оборачиваюсь — и в ту же секунду всюду гаснет свет.

Темнота вокруг плотная, почти осязаемая, и в ней я нихрена не вижу…

Только чувствую.

Чувствую тяжелую, мужскую энергию, которая заполняет собой все пространство. Чувствую запах — холодного воздуха с улицы, дорогого табака и чего-то глубокого, животного, что запрятано глубоко только в нем одном. В Мураде.

Его запах, черт возьми, это то, что я научилась узнавать даже во сне.

За этот месяц он стал частью моего пространства — и теперь даже в темноте я знаю, где он.

Воздух смещается, и я ощущаю его дыхание у своей щеки.

Слишком близко. Непозволительно близко.

Мурад никогда раньше…

Никогда раньше не позволял себе быть так близко!

— Мурад?.. — шепчу я.

Когда он делает еще шаг, я понимаю — на нем нет одежды.

Я чувствую запах его тела с примесью табака и узнаю его кожей. Памятью. Потому что за эти недели этот мужчина всецело въелся в меня глубже, чем следовало…

— Что ты здесь делаешь?! — произношу с возмущением.

В следующую секунду я вскрикиваю.

Его руки обхватывают мою талию, и он разворачивает меня к себе спиной всего лишь одним рывком, а следом вжимает меня грудью в холодный кафель.

— Ох! — выдыхаю