Искупление - Ева Симмонс

правду. Что Мила чувствует ко мне? Я знаю, что чувствую к ней.

Потрясение.

Очарование.

Одержимость.

Я годами тренировал себя быть бесчувственным, но когда дело доходит до этой девушки, я чувствую все. Хорошее и плохое. В основном плохое, в данный момент, когда Мила колеблется.

Я отпускаю ее руку, чтобы поднять ее подбородок, проводя пальцами по линии ее челюсти и сосредоточиваясь на морщинке между бровями. Возможно, это реальность дает о себе знать, или она сомневается в нас с тех пор, как я признался в своей преданности Дому, но то, что она не может быстро ответить на вопрос Пейшенс, делает это невозможным.

Трудно дышать.

Что она ко мне чувствует?

После суда я не говорил из-за последствий приступа. Потом я не говорил, потому что мое молчание было способом защитить себя.

Правда может быть вырвана из контекста. Слова так легко перевернуть.

Я проглотил свои слова, и на том все. Все просто.

Но потом в мою жизнь вошла Мила и изменила все.

Поэтому, даже когда она раздумывает над ответом, я решаю избавить ее от лишних хлопот. Ради нее я готов на все.

— Тебе не нужно никому ничего объяснять. — Я провожу большим пальцем по нижней губе Милы, опускаю руку и поворачиваюсь к сестре. — Если у тебя есть вопросы о моих отношениях с Милой, смело задавай их мне, сестренка.

Если на щеках Пейшенс еще остался цвет, он исчезает. Ее рот открывается, глаза расширяются.

Пейшенс моргает, и ее глаза затуманиваются.

— Ты...

Она качает головой, прерывая себя, когда слеза скатывается по щеке. Моя сестра редко плачет. Я видел это всего несколько раз в жизни, и все разы были до того, как я оказался в Монтгомери, потому что после этого она застыла, как бесконечная зима. Но сейчас слеза скатывается по ее щеке.

— Ты говоришь. — Пейшенс удивляет меня, сокращая расстояние между нами и бросаясь мне на шею.

Она не ласковая, поэтому мне нужно время, чтобы осознать, что ее худые руки обхватили мои плечи. Ее грудь дрожит от рыданий, которые она не может сдержать.

Я обнимаю ее одной рукой, но другой не отпускаю Милу.

Я не могу.

Не сейчас, когда кажется, что все вот-вот развалится. Мое молчание защищало их обеих все эти годы, но правда постепенно выходит наружу.

Что будет следующим, что разрушится?

Что, если я потеряю контроль?

Пейшенс отступает, вытирая мокрые щеки руками и собираясь с силами. Она выпрямляет спину и прочищает горло. В ее взгляде смешиваются облегчение и страх.

— Ты говоришь, — повторяет Пейшенс.

На этот раз, когда ее голос дрогнул, слезы не последовали.

Я киваю.

— Я даже не знала, сможешь ли ты говорить после того, что они с тобой сделали.

— Никто не знал, — говорю я. — И до сих пор не знают.

Пейшенс переводит взгляд с меня на Милу.

— Ты разговариваешь только с ней?

Я снова киваю.

— А ты… — Пейшенс смотрит на наши сжатые руки. — Ты уверен, что это хорошая идея, Алекс?

— Я не пользуюсь им, если ты об этом беспокоишься. — На этот раз на защиту встает Мила.

Пейшенс резко поднимает на меня взгляд.

— Я не об этом.

— Я в порядке. — Я сжимаю зубы.

Я и без ее объяснений перед Милой знаю, что сестра обо мне думает.

— Ладно. — Тон Пейшенс не соответствует ее выражению лица, но она не продолжает. — Значит, мы все идем ужинать? Мама с папой знают, что она будет?

— Нет.

Пейшенс прикусывает нижнюю губу, достаточно хорошо зная наших родителей, чтобы понять, почему я не сказал им, а также какие последствия это может иметь.

— Я могу остаться здесь, если мешаю. Похоже, это семейное дело. — Мила пытается уйти, но я ее не пускаю. — Сомневаюсь, что твои родители хотят, чтобы я там была, Алекс. Меня не приглашали.

— Не волнуйся, — вздыхает Пейшенс, отвечая за меня. — Меня они тоже не хотят видеть. А я получила приглашение.

— Кроме того. — Я поднимаю подбородок Милы. — Я хочу, чтобы ты была там.

Мила кивает, хотя ее брови сдвинуты от беспокойства.

— Так это правда? — спрашивает Пейшенс. — Вы двое действительно вместе?

— Да, — отвечает Мила за нас обоих.

И в отличие от паузы, которая разорвала меня на части, когда Пейшенс спросила Милу, что она ко мне чувствует, на этот раз Мила ответила с полной уверенностью.

Пейшенс качает головой, обходит мою машину и садится в нее.

— А я-то собиралась остаться в Лос-Анджелесе и пропустить этот ужин.

30

Я ПРЯМО ЗДЕСЬ

МИЛА

Поездка к поместью Ланкастеров проходит в тишине.

Пейшенс сидит на заднем сиденье, уставившись в окно, на ее лице нет ни тени эмоций. Единственное, что выдавало ее нервозность, — это пальцы, сжимающие в кулак рубашку.

Когда Алекс заговорил с ней, я не знала, будет ли она злиться или удивится, поэтому меня поразило, что ее эмоции вылились в слезы. За все время нашего дружбы я ни разу не видела, чтобы она плакала. Никогда не видела, чтобы она проявляла что-то большее, чем гнев, в своем ограниченном спектре эмоций. Это быстро напомнило мне, как Алекс важен для нее.

Алекс не снимает руки с моей ноги, пока везет нас через город. Одной рукой он держит руль, а другой рисует круги на моей обнаженной коже бедра. Это не дразнилка и не сексуально, но в этом есть утешение.

Глядя на него, я пытаюсь прочитать тени его выражения лица в темноте. Он заступился за меня перед своей сестрой. Когда она спросила, что я к нему чувствую, я чуть не призналась, что нуждаюсь в нем больше всего на свете. Что он первый человек, который действительно меня видит. Что я влюбилась в него так сильно и быстро, что не хочу останавливаться.

Но я проглотила эти слова ради Пейшенс, не зная, как она отреагирует. И когда я стояла там, застыв в тишине, Алекс заговорил, чтобы мне не пришлось этого делать. Он раскрыл ей свой секрет для меня.

Он защитил нас.

Мы не определили наши отношения, но я не сомневаюсь, что, между нами, с Алексом зарождается нечто большее. Эти корни обретают форму, пробиваясь сквозь почву. Бутон на грани расцвета. Я борюсь с желанием задушить его, лишить воды, необходимой для роста. Но я не могу. Алекс проникает в самые темные уголки и находит путь к моему сердцу.

Не только с моим телом, но и с моим сердцем.

Как будто Алекс чувствует, что я думаю, его пальцы скользят между моих бедер.