Танец с огнем - Весела Костадинова

горькое отвращение — тяжёлое, вязкое, как нефть. Не жалость. Не злость. Отвращение к этой слабости, к этой жалкой попытке шантажа, к тому, что она впервые посмела произнести имя Вани в качестве оружия.

Он шагнул вперёд — один шаг, и она невольно отступила, прижавшись спиной к косяку. Он наклонился чуть ближе — не угрожающе, но достаточно, чтобы она почувствовала его рост, его дыхание, его холод. Резко схватил ее за горло.

— Слушай меня внимательно, — прошипел ей прямо в ухо, и женщина захрипела от его хватки. — Ещё раз ты, курица, произнесёшь что-то подобное — хоть слово, хоть намёк, хоть всхлип про «я уйду с Ваней», — и тебя в моей жизни и в жизни сына больше не будет. Поняла?

Надя захрипела снова — попыталась кивнуть, но хватка не позволяла. Слёзы хлынули ещё сильнее, заливая его пальцы.

Марат продолжил — медленно, чеканя каждое слово, чтобы они врезались в мозг, как гвозди:

— Ты вылетишь из этого дома в том, в чём была. Без вещей. Без денег. Без машины. Без единой копейки с моих счетов. А возможно — и голой, потому что даже эти твои кружевные трусики, — он чуть сжал пальцы, заставив её задохнуться сильнее, — даже эту сорочку, даже шампунь в ванной — всё оплачиваю я. Всё. До последней нитки.

Его лицо стало ледяной маской — глаза сузились до щёлочек, губы вытянулись в тонкую линию, скулы проступили резко, как у хищника перед броском. Ни тени эмоций. Только холодный расчёт.

— Ты больше никогда не увидишь сына. Никогда не ступишь в этот дом. Никогда не позвонишь ему. Никогда не пришлёшь открытку на день рождения. Ты покатишься в свой жопоурюпинск — или куда там тебя понесёт, — и закончишь свои дни в местной общаге, ишача на четырёх работах. Уборщицей, кассиршей, официанткой и кем ещё придётся. Будешь мыть полы в подъездах. И каждый день будешь вспоминать, как могла жить здесь — в тепле, в безопасности, с сыном рядом. Но не смогла держать рот на замке. Поняла?

Он с силой тряхнул ее и отпустил.

Женщина сползла по стенке, хватаясь за горло, плача и пытаясь отдышаться.

Марат присел вдруг напротив нее и ласково погладил по щеке, взял за подбородок и заставил посмотреть на него.

— Ты правильно сказала, любимая, мы семья. Ты, я, Ванечка, — он изменил тон так внезапно, что в ее голове снова вспыхнули искорки надежды. — Ни одна плевательница для спермы, типа той, которую я трахал сегодня вечером, не способны этого изменить.

Провёл большим пальцем по её нижней губе — медленно, стирая след слюны и слёз.

— Но я мужчина, Надя, у меня есть свои потребности. Ты ведь не хочешь, чтобы я некоторые из них к тебе применил?

Она всхлипнула в его руках и поспешно кивнула, зная, о чем он говорит.

— Вот видишь…. Я берегу вас. Тебя, сына. И прошу в ответ только одного — спокойствия в этом доме. Как ты думаешь, ты на это способна?

И снова она быстро кивнула, принимая полностью правила его игры.

Марат встал и помог подняться ей.

— Завтра и послезавтра я буду дома, — сказал ровно, усаживая ее на кровать и подавая стакан воды. — Родная, попробуй дать мне немного отдыха.

Надя взяла стакан — руки тряслись так сильно, что вода выплеснулась на пальцы. Она сделала глоток — маленький, осторожный — и кивнула снова.

— Вот и умница, — он поцеловал ее в лоб. — Иди спать, милая.

Женщина послушалась без единого слова протеста.

Когда двери за ней захлопнулись, Лодыгин холодно усмехнулся — усмирять женщин он умел.

Надя вышла из его комнаты на ватных ногах и молча прошла в спальню к сыну. Присела над его кроваткой, пристально всматриваясь в красивые, чуть пухленькие щечки.

На длинной реснице нависла слеза, грозя вот-вот сорваться вниз и упасть на ребенка.

Надежда поспешно вытерла глаза тыльной стороной ладони.

Все начиналось как сказка. Она увидела Марата в первый же день работы в фонде, как оказалось — его фонде. Да, номинально управляла им его жена — стервозная дамочка, холодная и высокомерная. Но все решения принимал он.

— Дана Борисовна здесь только лицо, — призналась как-то шепотом ее начальница. — Красивая, яркая, она умеет хорошо выступать на публике. Но хозяин все равно Марат Рустамович.

Надя хорошо помнила их, эту пару: оба красивые, оба холёные, идеально подходящие друг другу. Он — высокий, уверенный, с той хищной грацией, от которой у неё перехватывало дыхание. Она — рыжеволосая стерва с ледяными глазами и улыбкой, которая не доходила до глаз. Они стояли рядом на фотографиях с мероприятий — рука на талии, лёгкий наклон головы, идеальный кадр. И внезапно Надя ощутила острую, жгучую зависть к этой стерве — к её уверенности, к её месту рядом с ним, к тому, что она могла касаться его руки на людях, не боясь, что он оттолкнёт.

— И что он в ней нашел… — пробурчала она тогда себе под нос, но коллега ее расслышала.

— Они хорошая пара. Он богат, она — красива.

— Она просто ухожена, — не услышав в голосе коллеги осуждения, продолжила Надя.

Начальница посмотрела на девушку с насмешкой.

— Мало быть ухоженной, Надежда. И красивой тоже мало. Нужно уметь так подать себя, что за тобой будут наблюдать все в зале. Нужно уметь завести публику так, чтобы пожертвования потекли рекой. Дана Борисовна всё это умеет. Она к любому подход найдёт — хоть к олигарху, хоть к журналисту, хоть к ребёнку-инвалиду на сцене. За это её муж и ценит.

Надя поджала губы, и внезапно ее глаза столкнулись с глазами Лодыгина — двумя голубыми омутами, в которых она начала тонуть.

Дана вышла к микрофону, что-то рассказывая залу, а Марат неотрывно, изучающе смотрел на Надежду, И под его взглядом она сама себе казалась воском — мягким, податливым, готовым расплавиться от одного прикосновения. Он не улыбался, не кивал, просто смотрел — долго, внимательно, как будто уже знал всё о ней: кто она, откуда, чего хочет, сколько стоит. Надя почувствовала, как жар поднимается по шее, как краснеют щёки, как пальцы судорожно сжимают папку. Она опустила глаза первой — не выдержала.

Познакомились лично они через несколько дней, когда он приехал в офис подписать некоторые бумаги. Она занесла ему воду и снова, как тогда в зале, едва не расплавилась под его взглядом. Сама не заметила, как все чаще и чаще думала о нем, старалась угодить в те редкие его визиты.

И все сильнее ненавидела Дану.