Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

знаменитыми тонкими карловарскими вафлями, запивая их превосходным венским кофе.

Моя суровая диета на ржаных сухариках, столь торжественно объявленная в Праге, потерпела сокрушительное фиаско в первый же день. Василий Петрович, с совершенно невозмутимым видом знатока, авторитетно заявил мне, что эти тончайшие, как пергамент, пластинки теста с легкой миндальной крошкой ничуть не вреднее сухарей и для талии абсолютно безопасны. Мой внутренний диетолог из двадцать первого века саркастично закатил глаза, подсчитывая углеводы и сахар, но выпечка была слишком вкусной, а зима за окном — слишком холодной, чтобы вступать в споры.

Я с чистой совестью сдалась.Граф сидел напротив, в своем любимом вольтеровском кресле, и вслух зачитывал новости из свежей газеты, периодически поглядывая на меня поверх лорнета.

— Англичане снова терпят поражения в Новом Свете, душа моя, — с явным удовольствием констатировал он, переворачивая шуршащую страницу. — Генералы короля Георга отступают. Похоже, ваше парижское пророчество, которое так впечатлило старика Франклина, сбывается даже быстрее, чем мы предполагали.

— И что это значит для нас, Василий Петрович? — поинтересовалась я, отламывая кусочек «диетической» вафли.

— Это значит, Аннушка, что эта бессмысленная война, вероятнее всего, закончится уже в этом году. А как только пушки замолчат и британские и французские эскадры перестанут топить корабли друг друга, мы сможем без помех пересечь пролив и посетить Лондон.

Граф отложил газету на столик и предался воспоминаниям.

В молодости он ездил с дипломатическими миссиями не только в Вену и Париж, но и на туманный Альбион. Его рассказы были полны того самого чисто английского колорита, который в прошлой жизни я знала лишь по книгам Диккенса и Конан Дойля. Он рассказывал про густые, желтоватые лондонские туманы, сквозь которые с трудом пробивался тусклый свет масляных фонарей. Вспоминал суровую кирпичную архитектуру, вечно спешащих клерков Сити и, конечно же, знаменитые закрытые джентльменские клубы.

— Английский клуб — это совершенно особая вселенная, Анна, — с легкой, ностальгической улыбкой рассказывал муж.

Именно там, в атмосфере строгой мужской солидарности, он в свое время пристрастился к карточным играм — висту и ломберу.

— Британцы — удивительный народ. Они могут часами обсуждать погоду и достоинства скаковых лошадей с абсолютно каменными лицами. Но когда дело доходит до политики или коммерции, у них открывается хватка бульдога. Там же, в Сити, сидят и наши банкиры, у которых Жозеф так удачно разместил часть французских активов по вашему совету.

— Вы скучаете по Лондону? — тихо спросила я.

— Я скучаю по хорошему политическому театру, — усмехнулся граф, поправляя полы парчового шлафрока. — И мне не терпится показать этот театр вам. Вы, с вашим аналитическим умом, оцените британский парламент.

Я слушала его бархатистый голос, смотрела на падающий за окном густый снег и думала о том, что Европа в обществе Василия Петровича открывается мне с самых потрясающих сторон. Пусть парижские корсеты немного подождут в сундуках. В конце концов, впереди нас ждал туманный Лондон, итальянское солнце и целая жизнь, в которой даже сладкие карловарские вафли казались символом абсолютного, безоблачного счастья.

Возвратившись в январе тысяча семьсот восьмидесятого года из шумной, праздничной Праги в наш тихий, заснеженный Карлсбад, мы с Василием Петровичем рассчитывали на несколько дней абсолютного покоя.

Однако в прихожей нашего особняка нас ждал сюрприз. На массивном дубовом столике, где обычно оставляли почту, громоздился настоящий бумажный Монблан. За время нашего отсутствия курьеры доставили такую гору писем, депеш и посланий, что под их тяжестью едва не подломились резные ножки стола.

Василий Петрович, не снимая дорожного плаща, подошел к столику, вооружился лорнетом и брезгливо подцепил двумя пальцами верхний конверт, украшенный тяжелой сургучной печатью.

— Матерь Божья, — философски изрек граф, оглядывая масштабы бедствия. — Такое ощущение, Аннушка, что вся Европа разом решила вспомнить о нашем существовании.

Мы прошли в кабинет, куда слуги тотчас перенесли всю эту почтовую лавину. Когда мы рассортировали корреспонденцию, география наших связей предстала перед нами во всей своей пугающей широте:

Из Петербурга: Толстые, зашифрованные послания от старых друзей графа по дипломатическому корпусу, полные свежих дворцовых сплетен и завуалированных намеков на политические перестановки вокруг Потёмкина.И конечно надушенные письма от Амалии.

Из Москвы: Многословные и эмоциональные письма от князя Волконского,графини Строгановой в которых они требовали нашего скорейшего возвращения и жаловались на московскую скуку.

Из Смоленска: Сухие отчеты от управляющих нашими родовыми поместьями. Судя по весу пакетов, там были подробнейшие реестры собранного оброка и списки купленных лошадей.

Из Вены: Деловые письма от австрийских банкиров, касающиеся движения наших капиталов.

Из Вильно: Теплые послания от кузена Ежи Любомирского с приглашениями снова посетить их родовой замок по весне.

Из Неаполя: Письма от агентов, готовивших нашу южную виллу к грядущему февральскому приезду.

Василий Петрович тяжело вздохнул, опустился в кресло и решительно дернул сонетку, вызывая своего неизменного помощника.

Бедного Жозефа пришлось загрузить работой по самое горло.

Весь следующий день наш секретарь напоминал античного героя, совершающего подвиг в авгиевых конюшнях, только вместо навоза он разгребал корреспонденцию. Жозеф обложился гроссбухами, словарями и чистыми листами бумаги. Перья скрипели с такой скоростью, что, казалось, от них вот-вот пойдет дым. Ему приходилось одновременно составлять жесткие финансовые директивы для Вены, писать вежливые отказы в Москву, анализировать доходы из Смоленска и переводить неаполитанские контракты на аренду экипажей.

Я, движимая искренней солидарностью человека двадцать первого века к офисному работнику, решившему закрыть квартальный отчет, пару раз сама заносила ему в кабинет чашку крепчайшего черного кофе и тарелку с печеньем.

— Вы святой человек, Жозеф, — сочувственно произнесла я, глядя на его покрасневшие глаза и пальцы, перепачканные чернилами.

— Я просто служу Его Сиятельству, и вам графиня, — скромно, но с достоинством ответил Жозеф, не отрываясь от подсчета смоленских десятин. — К тому же, Неаполь требует тщательной подготовки. Говорят, там нынче сложная ситуация с арендой лошадей...

— Оставьте лошадей, мой друг, и выпейте кофе, пока он не остыл, — вмешался вошедший в кабинет Василий Петрович. Граф выглядел возмутительно свежим и отдохнувшим после пражской поездки. — В конце концов, мы для того и уехали