Когда вечность была нашей - Шайлин Ганди

вопросах самой жизни я ни черта не понимаю.

— Я тоже. По крайней мере, сейчас так кажется. Я просто надеюсь, что это место поможет мне разобраться. Поможет собрать себя заново.

— Я тоже на это надеюсь, — говорит он, и по голосу ясно: он действительно так думает.

Несколько мгновений я просто слушаю, как он дышит.

— Ты не считаешь, что это глупо — приехать сюда? «Купаться в лесу»?

— Ты разговариваешь с человеком, который построил целую карьеру на том, чтобы запечатлевать величие природы. Так что нет. Я не считаю это глупым. Ни капли.

Мы замолкаем. Тишина укутывает меня, как плед. Мне теплее, чем было за последние часы. Месяцы. Может быть, годы.

— Так что дальше? — наконец говорит он. — Завтра пойдёшь в лес?

— Я уже сегодня ходила.

— Да ну? И как?

— В целом неплохо. По крайней мере, до тех пор, пока не появился медведь.

— Медведь? — переспрашивает он. — Подожди. Медведь? Какой ещё медведь?

— Это не так уж страшно, — торопливо говорю я. — Просто чёрный медведь. Она вышла на поляну. С медвежонком. Но всё в порядке. Со мной всё в порядке.

— Самка? С детёнышем? — его голос резко меняется, и от прежней мягкости не остаётся и следа. — Что ты сделала? Подняла руки? Попыталась казаться больше? Ты ведь не смотрела ей в глаза, правда?

— Эм… — я глубже зарываюсь в подушки. Конечно, мистер Великий Фотограф Дикой Природы знает, что нужно делать. — Не совсем.

— Ты же не побежала, да? — голос становится ровным и опасным. — Скажи, что ты не побежала.

— Ладно, — говорю я. — Не скажу.

Когда я не продолжаю, Грейсон стонет: — Серьёзно, Мина?

Я издаю протестующий звук.

— Я слишком перепугалась, чтобы соображать. Я просто… среагировала. Но всё нормально. Она за мной не гналась.

Он тихо ругается.

— Это ненормально. С тобой кто-то должен быть. Кто-то, кто сможет… — он издаёт сдавленный звук.

— Что?

— Обеспечить твою безопасность.

Я сажусь. Мне кажется, я не придумываю ту панику, что проскальзывает в его голосе. Будто ему правда не всё равно. По-настоящему.

— Я хочу тебя увидеть, — резко говорит он. — Вживую.

Я хмурюсь.

— Что? Ты хочешь со мной встретиться?

— Да.

— Когда?

— Прямо сейчас. Где ты точно находишься? Это код западного Вашингтона, так что ты не можешь быть слишком далеко.

Я пытаюсь собрать ответ.

— Я недалеко от Скайкомиша. Это как минимум полтора часа от Сиэтла.

— Так, сейчас десять тридцать, — говорит он.

Я качаю головой.

— Это безумие.

— Нет. Безумие это то, что вдова моего брата сидит одна в хижине, пока снаружи шляется чёртов медведь, а я тем временем пью скотч, жалею себя и не делаю ничего хоть сколько-нибудь полезного. Вотэто безумие.

Почему-то я цепляюсь за самую неважную часть его слов:

— Ты пьёшь скотч?

— Всегда.

Я морщусь. Жаль, что он назвал именно тот напиток, который когда-то предпочитал Майкл, но я не сомневаюсь, что это одна из тех «близнецовых» штук — биологически они ведь один и тот же человек.

— Сколько ты уже выпил? Ты не слишком пьян, чтобы ехать?

— Это второй бокал, и я его даже не допил, так что нет, я не пьян. И я прямо сейчас поставлю его на стол, если ты дашь мне адрес.

Я оглядываюсь, словно здесь может быть кто-то, кто подскажет, что делать. Мой взгляд цепляется за фонарь, он по-прежнему ровно горит, но ответов не даёт.

Здесь ничего нет. Только пустая комната, настолько пустая, что я чувствую её тяжесть.

— Ладно, — говорю я, удивляясь самой себе, и продиктовываю адрес хижины.

Раздаётся звон, должно быть, ключи от машины.

— Отлично. Увидимся через час.

— Нет. Ты не успеешь. Ты приедешь только к полуночи. Это полтора часа.

— Не-а. Не с тем, как я вожу.

Я собираюсь предупредить его о извилистых поворотах дороги, но поздно. Он уже повесил трубку.

После

Пока я жду Грейсона, гул под кожей возвращается с удвоенной силой. Я пытаюсь вымотать его ходьбой взад-вперёд, потом, когда это не помогает, заливаю вином. В качестве последнего средства принимаю самый горячий душ, какой только могу выдержать. Я убеждаю себя, что мне всё равно нужно смыть сегодняшний день, хотя не могу толком объяснить, зачем потом наношу макияж.

Я снова хожу по комнате. Напряжение поднимается до лихорадочного пика.

Я не готова, думаю я, совершенно не готова встретиться лицом к лицу с клоном моего погибшего мужа.

Но спустя шестьдесят семь мучительных минут, когда стук в дверь прорезает потрескивающий шум огня и я распахиваю её, обнаружив на пороге шесть футов три дюйма мужчины, моей первой мыслью оказывается вовсе не то, что он похож на Майкла.

Нет. Он красивее.

Грейсон упирается локтем в дверной косяк и смотрит на меня сверху вниз, нахмурив брови. Его волосы длиннее, чем у Майкла когда-либо были, густые золотистые волны касаются скул. Шрам на брови поблёскивает в свете камина, и в сочетании с кожаной курткой и тёмными джинсами это придаёт ему слегка опасный вид, будто я открыла дверь израненному тигру, уже собранному и готовому к прыжку.

По мне пробегает дрожь. С опозданием я задумываюсь о том, насколько разумно было позволить незнакомцу приехать к моей глухой хижине посреди ночи.

— Привет, — говорю я.

— Привет. — Морщина между бровями Грейсона углубляется. — Ты в порядке?

Я тереблю волосы, заправляя пряди за уши.

— А я должна быть не в порядке?

— Не знаю. Ты скажи. Я думал, что тебя стошнит. Или, возможно, ты просто грохнешься на пол.

Я прислушиваюсь к себе. Ни то ни другое, кажется, не грозит.

— Женщины часто начинают блевать, впервые встречая тебя? Или падать в обморок?

Тень улыбки касается его губ.

— Пока таких реакций не было. Но не каждый день появляется идентичный близнец твоего мужа.

Я приглаживаю свитер обеими руками.

— Знаешь, кажется, я правда в порядке. Ты не так уж похож на него. То есть похож. Но не так сильно, как я ожидала.

Он смотрит на меня скептически.

— Обычно говорят наоборот.

— Нет, правда. По сравнению с Майклом ты гораздо более… — обнажённый, хочется сказать, потому что одного взгляда достаточно, чтобы понять: прошлое Грейсона хранит нечто катастрофическое. В отличие от брата, он носит свою боль открыто. Она мерцает в сине-зелёном льду его глаз, на виду, а не за запертой дверью.

— Красивый? — с надеждой подсказывает он.

Мои губы изгибаются. Это тоже, но я не доставляю ему удовольствия.

— Раненый.

— О. — Он отрывается от косяка. — Ну, чёрт. Не этого я добивался.

Я отступаю назад. — Хочешь зайти?

— Да. Спасибо. — Он переступает порог,