Кровь навсегда - Джилл Рамсовер

и отвлечение моего сознания обычными вещами очень помогло мне справиться с тревогой. К концу вечера я снова чувствовала себя почти человеком.

По пути в туалет, чтобы сделать еще одну остановку перед сорокапятиминутной поездкой домой, София схватила меня за руку и потянула в папин кабинет.

— Боже, Соф, что ты делаешь? — взволнованно спросила я, когда она тихо закрыла за нами дверь.

Она поднесла палец ко рту, брови плотно сошлись. — Мария, ты беременна?

О, черт. Почему она всегда должна быть такой чертовски наблюдательной?

— Нет! Я просто не в духе. Мы с Маттео немного поссорились, вот и все.

Она скрестила руки, выпятив бедро. — Ты почти ничего не пила и не ела. Я уверена, что тебя тошнило в ванной. Ты позеленела, когда мама передавала десерт, и держалась за живот, когда Алессия спросила о медовом месяце. Если бы у тебя была желудочная инфекция, ты бы никогда не пришла. И ни разу за всю свою жизнь я не видела, чтобы у тебя было расстройство желудка из-за ссоры с кем-то. Ты живешь ради этого дерьма! — Она выплеснула свои доказательства в тихой атаке, разбивая каждую мою защиту.

Когда она закончила, сложив руки на бедрах и глядя на меня орлиными глазами, я сдалась. Может быть, мне нужно было кому-то довериться. А может, она просто была настолько убедительной. В любом случае, я выложила все - каждую уродливую правду о ребенке и о том, как я сказала Маттео, что хочу от него избавиться. Одно воспоминание о том, что я сделала, пронзило мою грудь болью.

— Черт, — вздохнула София, заметно расслабившись. — Я понятия не имею, что сказать.

Я беззлобно рассмеялась. — Я тоже. Вот почему я избегала его. — Я встретилась взглядом с сестрой, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Я ужасно боюсь иметь ребенка. И я знаю, что говорила, что хочу сделать аборт, но я бы никогда этого не сделала. Ты ведь знаешь это, правда? Ты знаешь, что я бы никогда этого не сделала.

— О, дорогая. Конечно, ты бы не сделала. — Она обхватила меня руками, притянув к себе в крепкие объятия. — И даже если бы ты это сделала, мы бы все равно тебя любили, — прошептала она, прижимаясь щекой к моей щеке.

Моя грудь икнула от рыданий, которые я отчаянно пыталась сдержать внутри. Это было бесполезно. Эмоции царапались и скреблись, пытаясь вырваться из меня. Мое дыхание сбивалось и затруднялось. Слезы затуманили мое зрение, и я крепко прижалась к своей младшей сестре.

— Все будет хорошо, — промурлыкала она, одной рукой поглаживая мои волосы, как будто я была маленьким ребенком. Это было уместно, потому что именно так я себя и чувствовала. Маленькой и испуганной, отчаянно нуждающейся в чьей-то помощи.

— Он никогда не простит меня. Я бы никогда не простила, если бы была на его месте. Что мне делать, Соф? — Слова вырывались в спешке, так как страдание грозило утянуть меня под воду.

София отстранилась, заставив меня встретиться с ней взглядом, ее крепкие руки обхватили мои плечи. — Прощать нечего. Вы оба были расстроены, но этим все и ограничилось. Ты не сделала аборт. Ты не скрывала беременность. Ты была напугана, и в этом нет ничего постыдного.

— Ты не видела отвращения в его глазах. — Я никогда не смогу стереть этот образ из своего мозга.

— Если он не может простить тебя за то, что ты сказала, когда была на самом дне, то это на сто процентов его проблема, а не твоя. Ты меня понимаешь? — Когда это маленькая София стала такой взрослой? Она снова притянула меня к себе, чтобы обнять в последний раз, как будто она была старше меня на четыре года, а не наоборот.

— Спасибо, Соф, — тихо сказала я. — Я никогда не умела делиться, но должна признать, что мне стало легче от того, что я не одна.

— Ты, я и Алессия? Мы никогда не одиноки — мы всегда будем друг у друга. Всегда.

Я кивнула, принимая салфетку, которую она протянула мне, и вытирая глаза.

— Сделай то, что тебе нужно сделать в ванной, и я помогу тебе выбраться отсюда без лишних вопросов. И я обещаю, что ничего не скажу о ребенке, пока ты не будешь готова объявить об этом.

Я подарила ей еще одну дрожащую улыбку и ушла в ванную.

У вечера были свои взлеты и падения, но я уходила в гораздо лучшей форме, чем пришла. Это дало мне силы, необходимые для того, чтобы посмотреть правде в глаза и начать исправлять нанесенный мною ущерб.

18

МАТТЕО

В течение недели у Филипа не было никаких новостей о Марии. Насколько он мог судить, она скрывалась в своей квартире, но даже это было трудно доказать. Вчера вечером я наконец получил сообщение, что она поехала к родителям на воскресный обед.

Душевное спокойствие от того, что она в безопасности, позволило мне впервые за всю неделю почувствовать, что я могу приступить к работе. Я испытал целую гамму эмоций: в одну минуту я был уверен, что в нашей ссоре виноват я, в другую — что Мария должна просить у меня прощения. Но независимо от того, что я думал о нашей ссоре, я не мог избавиться от всепоглощающего беспокойства, что Мария нуждается во мне.

За все годы, что я был мужчиной, я насмотрелся на всякое больное дерьмо. Вырезанные языки у мужчин. Женщин избивали и насиловали. Но я не мог припомнить, чтобы я видел кого-то настолько разбитым и подавленным, как Мария в тот день, когда она рассказала мне о нашем ребенке. Я был слишком расстроен ее словами, чтобы понять, как отчаянно она боролась. С тех пор каждый день в моей голове повторялся ее потухший взгляд.

Я подумывал о том, чтобы преследовать ее. В какой-то момент мне пришлось бы это сделать, но я давал нам обоим пространство, чтобы мы могли прийти в себя. Принуждение к решению вопроса до того, как мы были готовы, не помогло бы. Знание того, что она снова функционирует, подталкивало меня к тому, чтобы покончить с нашим маленьким противостоянием.

Моя тренировка в понедельник утром была жестокой. Наказанием. Она заставила меня осознать, как много вины я таил в себе из-за того, что произошло. Гнев тоже присутствовал, но его было