(Не) Единственная - Алена Московская

было, жив я или уже окоченел где-то под забором. Обманули меня с документами и свалили. Потусил на свингер-пати называется. На всю свою жизнь кутил.

А Наташа? Она тоже ушла. И правильно сделала.

Теперь со мной жила моя жена.

Ну как жена — девчонка на пятнадцать лет младше. Лена. Бестолковая, простая, как три копейки.

Любила красивые шмотки, дешёвые сериалы и маникюр с блёстками.

Ни поговорить с ней, ни толком посоветоваться.

Но кому я был нужен тогда?

— Ты же мужик, — твердил я себе, когда женился на ней, — тебе нужно кого-то трахать.

Ну и что? Мужик? Животное.

Как я и говорил Наташе тогда, на той вечеринке.

Мы все такие. Грязные, порочные, неправильно жили.

Лена терпела мои выходки, мои крики, мои побои, но не уходила.

Ей просто было некуда идти.

Она не Наташа. Наташа бы не терпела.

Она ушла. Ушла, и правильно сделала.

Я вспоминал её взгляд.

Презрительный, холодный, как лёд.

Помнил, как она стояла в этом красном платье, как будто напоследок…

Боже, как же я был тогда слеп.

Хотел вернуть её, удержать силой.

А ведь терять её начал задолго до этого.

Сам был во всём виноват.

Сигарета догорела в пальцах, и я даже не заметил, как.

Я встал и подошёл к окну.

За ним всё та же слякоть, серые многоэтажки, припорошенные грязным снегом.

Лена орала в соседней комнате на телефон — с мамкой своей что-то не делила.

Я схватился за виски.

Тупой голос.

Тупые разговоры.

Тупая жизнь.

Знаешь, Наташ… иногда я думал, что могло бы быть иначе. Может, если бы я тогда не делал одну ошибку за другой.

Если бы был чуть меньше эгоистом.

Чуть меньше козлом.

Смог бы я измениться ради тебя?

Я не знал. Но ты не дала мне шанса.

Или, может, я сам его профукал. Скорее всего второе.

— Костя, где моя расчёска? — орала Лена из-за двери.

Я молчал.

Мне было плевать на её расчёску, на её блестящие ногти и на всю эту грёбаную жизнь.

Я был потерян.

Смотрел на своё отражение в окне. Осунувшееся лицо, морщины на лбу, потухшие глаза.

Вот он я. Мужчина, который всё потерял.

— Наташа бы сейчас смеялась надо мной, — прошептал я в темноту, но голос вышел хриплым.

Даже жалеть себя было стыдно.

А другим и тем более.

Конец