После предательства - Мэри Ройс

но не смогла удержать — все рухнуло на пол. Цокнув, дежурный поднял вещи и донес их по длинному коридору в мою… камеру.

В крохотную комнатушку: бетонный квадрат с зарешеченным окошком, койкой и столом, рядом с которым я не сразу заметила раковину и унитаз.

А еще здесь было слишком тихо. Все это сводило с ума. Действовало на нервы.

И хоть камера и была довольно чистой и аккуратной — никакого мусора или грязи, спертый многолетний запах будто въелся в стены и отравлял воздух.

А сейчас отравляет и мои легкие.

Поднявшись на ноги, я взлохмачиваю волосы, чтобы избавиться от мыслей, которые мучают меня, носясь по кругу.

Я не знаю, сколько прошло времени с того момента, как меня заперли, я плохо ориентируюсь… во времени и ощущениях. Кажется, я здесь уже очень долго. Мечусь от стенки к стенке. Рву на себе волосы и кусаю нижнюю губу до крови. Потому что ни черта не чувствую, кроме тревоги, давящей на грудь, и тошноты, скручивающей живот.

С каждой бесконечной секундой, проведенной здесь, стены смыкаются все ощутимее, и воздуха становится меньше.

А что, если я не вынесу всего этого и умру? Это было бы так просто и невозможно одновременно, я должна жить ради моей малышки. Жить и бороться. Я должна вернуться к ней. Но как?

Сердце бьется ненормально быстро, будто пытается вырваться и улететь к дочери, причиняя физическую боль. Испугавшись, я прикладываю к груди руку и молю его успокоиться. Я не умру. Не здесь и не сейчас. Ни в любое другое время, пока буду нужна своей малышке.

Медленно выдохнув, делаю длинный прерывистый вдох и заставляю себя сесть на койку, а лучше лечь и заснуть…

Хлопок двери где-то в коридоре вырывает меня из этого состояния, и я замираю.

Дверной замок щелкает. Сжав кулаки, я вскакиваю на ноги, а потом я вижу его … и воздух покидает легкие с шумным выдохом иррационального облегчения, прежде чем я бросаюсь в объятия, которые мгновенно окутывают меня теплым чувством безопасности.

Он здесь. Он пришел!

— Тише, детка, тише, — его губы прижимаются к моим волосам, а сильные руки стискивают невозможно крепко. Моя дрожь передается Демиду, отчего его голос искажается до неузнаваемости: — Успокойся, моя девочка. Мы все решим. Со всем разберемся.

Я хочу сказать ему все, что не успела, но он опережает меня, обхватывает лицо ладонями и целует. Бесцеремонно. Будто это жизненно необходимо ему. Глубоко и грубо, а я впитываю всю силу его губ. Рук и тела, которым он прижимает меня к стене.

Сердце подскакивает к горлу, я с жадностью зарываюсь пальцами в волосы Демида и сквозь слезы отдаю ему себя без остатка в этом поцелуе.

Будто все, что у нас есть, — только эта минута.

Мы поглощаем прерывистое дыхание друг друга, пока в легких не заканчивается воздух и, через силу отстранившись, соприкасаемся лбами и тяжелым дыханием, которое у нас сейчас одно на двоих.

С колотящимся в горле сердцем я трусь носом о нос Демида и не хочу, чтобы эта минута заканчивалась. Я не хочу, чтобы он уходил. Но он же не уйдет отсюда один? Он пришел, чтобы забрать меня!

Глаза жжет от слез, а я такая слабая… у меня больше нет сил с ними бороться, но и заплакать не выходит, потому что у меня внезапно не получается сделать вдох.

Демид тут же крепко сжимает мое лицо, смахивает большими пальцами слезы и произносит тихо-тихо:

— Дыши, Ясь. Дыши, родная.

Легкие сдавливает, и у меня ни черта не получается.

Тогда Демид подхватывает меня на руки и усаживается вместе со мной на койку, устраивая меня у себя на коленях. Лицом к лицу. Одна его рука в моих волосах. Другая — на спине. Он гладит меня, убаюкивая своим теплом и тихим голосом. А потом кладет мою ладонь на свою грудь, а свою — на грудь мне, равномерно вдыхая и выдыхая.

— Расслабься, милая, расслабься и дыши со мной.

Его прикосновение, его голос… все это постепенно заглушает панику. Зажмурившись, я пытаюсь сделать дыхательную гимнастику. Но будто разучилась…

— Вдох, — командует Демид, и я втягиваю воздух сквозь боль в груди. — Выдыхай.

И я выдыхаю, а потом прижимаюсь к его шее лицом и беззвучно плачу.

— Вот так, детка. Ты умничка. Дыши.

И я дышу, сотрясаясь на его груди. Он позволяет мне прийти в себя, дает столько времени, сколько нужно, целуя мои волосы, гладя меня и успокаивая своим шепотом, будто для него ничего не изменилось и он не испытывает ко мне отвращения, которое я видела в глазах его матери…

Немного отстранившись, Демид подцепляет мой подбородок и просит посмотреть на него, но его лицо размыто из-за пелены слез.

Он бережно вытирает их, и я отзываюсь на эту ласку, прижимаясь щекой к шероховатой ладони.

— Как она? — наконец я обретаю дрожащий голос. — Как моя девочка?

Демид гладит меня, убирая волосы с лица.

— С ней все хорошо, я уложил их спать с Марком.

Марк…

Мое лицо искажается от боли, когда я слышу имя бедного мальчика. Я не знаю, какие у них были отношения с Юлей, но она была его матерью и он слишком рано ее потерял.

То ли я слишком громко думаю, то ли Демид проницателен и ему не нужны слова, которые застревают у меня в горле.

— Марк — крепкий парень. Держится… молодцом, — Демид немного нервно дергает уголком губ.

— Он знает?

Демид печально улыбается мне, отчего моя грудь болезненно вздымается.

— Он видел ее.

— Господи, бедный малыш, — ахаю и прижимаю ладони ко рту, отчаянно мотая головой. — Я ничего ей не сделала, клянусь, Демид. Я не…

— Я знаю, — он прерывает меня, убирая от лица мои руки и стирая большим пальцем новую слезу. — Я знаю, Ясь, я ни в чем не виню тебя и не остановлюсь, пока не докажу твою невиновность. Я вытащу тебя отсюда.

Дрожа, я прижимаюсь к нему сильнее и впиваюсь пальцами в его мышцы, будто боюсь, что он исчезнет. По крайней мере, его слова вызывают волну нового страха.

И когда до меня доходит, что он не заберет меня домой прямо сейчас … в груди разрастается давящий ужас.

Демид видит мои эмоции и стискивает челюсти до выступающих желваков.

— Послушай меня внимательно, — он снова обхватывает мое лицо ладонями и прижимается ко мне лбом. — Никаких разговоров, поняла? Не отвечай ни на один вопрос, пока я не найду адвоката. Я клянусь тебе, детка, завтра я найму лучшего