Ее душа - Харли Лару

красной ручкой в пять лет. Мама его так и не заметила, а я до сих пор при виде его испытывала легкий восторг – мой внутренний ребенок ликовал, уверенный, что совершил великий акт вандализма.

Бывший кабинет, превращенный в детскую, тоже хранил свои удивительные воспоминания. Именно там я впервые увидела призрака – Ночного ковбоя, как мы потом его прозвали.

Мама рассказывала, что я заговорила о нем в четыре года. Он появлялся из стены, проходил мимо моей кровати, замирал возле окна и исчезал. Туманная фигура, словно слепленная из дыма, была в сапогах, джинсовом комбинезоне и широкополой шляпе – поэтому я, будучи ребенком, окрестила его ковбоем. Он меня не пугал, скорее вызывал жгучее любопытство.

Так и родилась моя одержимость потусторонним.

Занятия начинались в понедельник, поэтому у меня был весь уикэнд, чтобы собрать свою жизнь заново из кучи картонных коробок. Когда я распрощалась с Инайей, на небе уже сгустились облака и снова закапал дождь, дробно стуча по окнам.

Я зажгла камин и раздвинула шторы, наблюдая, как редкий тусклый свет пробивается сквозь тучи.

Оставаться здесь вечно нельзя. Рано или поздно придется искать квартиру. Но сама мысль о том, чтобы съехать, казалась нереальной и пугающей.

Я расставила книги по полкам, водрузила горшки с кактусами на подоконник в кухне, а ноутбук и прочую технику положила на столик в спальне. Уборка изрядно выматывала. Я подключила телефон к колонкам, запустила любимый плейлист и, пританцовывая под Monsters от All Time Low, принялась разгребать хлам.

Ночь пришла незаметно. Облака сделали тьму за окнами кромешной. Между песнями в паузах слышался дождь, завывал ветер и стрекотали сверчки. Оконные стекла превратились в зеркала: в них отражался мой силуэт – в очках, с большими наушниками и в мешковатом свитере. Если кто-то ходил сейчас снаружи, я бы даже не заметила.

Кто-то мог стоять прямо за стеклом и на меня пялиться.

Следующая песня началась в тот самый момент, когда по спине пробежали мурашки. В темноте домик вдруг показался хрупким, словно его тонкие деревянные стены и большие окна не могли удержать тьму. Я не видела, что происходит снаружи, но остро ощущала на себе чужой взгляд. Кто-то наблюдал за мной. Присматривался.

На журнальном столике завибрировал телефон, и я вздрогнула. Схватила его и торопливо выключила музыку. Увидев имя на экране, улыбнулась.

– Привет, мамуля!

– Привет, родная! Как устроилась? Нормально доехала?

На фоне что-то шкворчало, и я улыбнулась еще шире. Все как всегда: мама готовит ужин, а папа, наверное, сидит в гостиной с бокалом виски и очередным детективом. Родители редко лезли в мои дела, предпочитая, по их выражению, «держать дочь на свободном выпасе»; они вмешивались только в случае крайней необходимости, когда я собиралась учинить что-нибудь совсем уж непотребное. Мама у меня – хиппи до мозга костей, будто прямиком из Вудстока, даром что взрослая. А папа – тихоня и ботаник.

– Ага, только устала немного, – отозвалась я и хихикнула: на плите что-то звякнуло, и мама тихо выругалась. Мы с ней могли болтать часами, даже когда следовало бы заняться чем-нибудь более полезным: например готовить ужин или распаковывать вещи. – Зато пейзажи тут – просто загляденье!

Я окончательно махнула рукой на чемоданы. Мама принялась выкладывать все сплетни, которые накопились за два дня, что я провела в дороге. Папа, как обычно, пытался распланировать их переезд до мелочей, а мама – полная его противоположность – вносила суету. Очередное доказательство, что я уродилась в нее.

– Я и забыла, как тут здорово, – сказала я, устроившись на диване с чипсами. – Люди открытые, никаких сетевых магазинов, только уютные семейные лавочки. Почему мы отсюда уехали?

Мама хмыкнула, но все же ответила, понизив голос до шепота:

– Ну ты же знаешь папу. Он у нас впечатлительный… суеверный даже. Маленький город его пугал. Ему казалось, что все вокруг суют нос в чужие дела. Особенно после того, как ты пошла в школу.

Она замолчала, будто хотела сказать что-то еще, но передумала.

– Да и с работой в Калифорнии попроще…

– О, старые добрые папины суеверия, – рассмеялась я. – Единственное, что он мне передал. Дай угадаю: он изучает историю каждого дома, который вы смотрели и подумывали купить? Хочет убедиться, что там никто не умер.

Я почти видела, как мама закатывает глаза.

– Ну а как иначе?

– И правильно, – усмехнулась я. – Не хватало еще на пенсии делить кухню с мстительным призраком.

– Ой, не начинай…

Я услышала звон тарелок. Мама не сядет за стол, пока мы не попрощаемся.

– Ладно. Беги ужинать. Люблю тебя. Скучаю!

– И я по тебе, родная! – На заднем фоне прозвучал отцовский бас, и мама добавила: – Папа говорит, чтобы ты вела себя осторожно.

Когда я убрала телефон, дом вдруг показался еще более пустым, нежели прежде, но потом из кухни с важным видом выплыл Чизкейк и, громко мяукая, потребовал ужин. Он довольно вредный кот, но я все равно люблю его, поэтому смиренно терплю все выходки.

Встав, чтобы покормить его, я заметила торчащий из сумки коричневый сверток. Совсем забыла про подарок Инайи. Гримуар… В животе заныло от возбуждения. Так волнительно мне не было даже в тот день, когда я впервые отправлялась на расследование. Меня охватила смесь азарта, любопытства и легкого страха.

Я осторожно развернула обертку и выложила книгу на стол. Наверное, стоило надеть перчатки: она выглядела такой древней, будто место ей – в витрине музея. В уголке внутреннего форзаца виднелась размашистая надпись, но из-за витиеватого почерка я не смогла разобрать ни слова.

Я принялась листать страницы, восхищаясь детальными набросками и аккуратным мелким почерком. Сначала шли изображения разных трав и растений. Онлайн-переводчик подсказывал, что в тексте говорится про их магические свойства. Дальше были рисунки чудовищ. Костлявый зомби-волк. Безликое существо, обвитое водорослями, с щупальцами вместо ног. Многорукая тварь, напоминающая паука с клювом из сломанных веток. Иллюстрации впечатляли детальностью – такими, наверное, вдохновлялись авторы крипипаст и инди-разработчики видеоигр.

Потом начались ритуалы очищения, описания подходящей одежды, молитв, фаз Луны и астрологических явлений. Я переводила лишь обрывки – на большее не хватало терпения, но объем информации поражал. Гримуар был настоящим кладезем. С каждой новой страницей сердце билось все быстрее.

Затем я наткнулась на рисунок, непохожий на прочие.

Портрет. Или, скорее, набросок. Молодой мужчина примерно моего возраста, по крайней мере на вид. С кудрявыми волосами, лежавшими завитками возле ушей; мягкие карандашные штрихи придавали им легкость. Он был без рубашки, с поджарым торсом, испещренным