Развод с горцем (не)возможен! Мне придётся бежать… - Злата Зорич

он держится ради нас. Ради меня. Ради девочек. Ради сына, которого я носила под сердцем и о котором он узнал за несколько минут до того, как потерял сознание.

Первые дни после перевода из реанимации в палату он почти всё время спал. Я сидела рядом, держала его за руку, смотрела, как его грудь мерно вздымается, и молилась за него.

Наконец он открыл глаза и посмотрел на меня более осмысленно, почти ясно. Губы дрогнули в слабой улыбке узнавания.

Это длилось несколько дней. Короткие минуты пробуждения, когда он пытался что-то сказать, и снова забытьё. Врачи говорили, что это нормально, что организм восстанавливается. Но я сходила с ума от неизвестности. Всё время была рядом, молилась и рассказывала ему всё, что происходит в моей жизни, все последние новости. Говорила, что мне очень его не хватает. Что он мне очень нужен... Что без него никак...

И на фоне всех этих волнений развивалась вполне благополучная беременность.

Мне пришлось пережить многое — я стреляла в человека, я видела смерть, я едва не потеряла любимого. Моё тело помнило всё это. Но чудовищное напряжение тонуло в огромном, всепоглощающем чувстве любви. Малыш придавал мне столько сил! Он уже стал моей опорой, даже ещё не родившись.

Адиль шёл на поправку медленно, очень медленно. Я боялась, что лёгкое не заживёт, что начнётся воспаление, что он не выкарабкается. Но врачи были опытные, лекарства дорогие, а он — упрямый.

Мой любимый упрямец... Мой самый дорогой...

Через неделю он уже ходил по палате, опираясь на стену. Через две — спускался по лестнице вниз, в сад. Через три — врачи сказали, что он смело может ехать домой.

И я забрала его в наш новый дом, который купила на деньги Ислама — светлый, просторный, с садом и большой верандой. Здесь нам предстояло вместе строить нашу дальнейшую жизнь...

Там было достаточно место для всех — для нас с Адилем, для девочек, для малыша, который должен был родиться. И для Елены — когда она вернётся из клиники.

Я отправила её в на лечение туда, где были лучшие врачи и лучшие условия. Взяла грязные деньги своего бывшего мужа и превратила их в шанс для женщины, которая когда-то спасла меня. Да, потом она предала меня, но я сразу же её простила... Потому что без прощения нет жизни. В каком-то смысле она заменила мне мать, и больше всего на свете я хотела, чтобы у моих детей была такая бабушка.

А ещё я вложила деньги Ислама в новое здание центра помощи женщинам и детям — просторное, светлое, с большими окнами и уютными комнатами. Теперь у нас было место для того, чтобы разместить около тридцати женщин с детьми! И это было только начало...

При центре мы открыли мастерские, где беглянки учились шить. Поначалу это казалось просто способом занять руки, отвлечь от тяжелых мыслей, но вскоре стало чем-то большим. Мы начали налаживать сбыт, нашли покупателей. Теперь женщины не просто прятались — они жили, работали, верили в будущее.

Ко мне приходили с испуганными глазами и дрожащими руками. Каждая из них была открытой раной. Я смотрела на них и видела себя прежнюю. Ту, которая вздрагивала от громкого хлопка двери и боялась собственной тени.

— Всё будет хорошо, — говорила я им уверенно, глядя прямо в глаза. — Я помогу. Здесь вас никто не тронет!

И я действительно помогала. Стала для них щитом, который когда-то так нужен был мне самой.

Но помочь собственным дочкам... это было намного сложнее. Та жуткая сцена во дворе центра, когда их привычный и упорядочный мир рухнул, не прошла бесследно. Они всё помнили. Память детей — это не лист бумаги, который можно скомкать и выбросить — это глина, на которой травма оставляет глубокие борозды.

По ночам они то и дело просыпались с криками, от которых у меня холодело сердце. Сафия звала меня, захлебываясь слезами. Амина вздрагивала от резких звуков, от порыва ветра за окном. Разумеется, я нашла им хорошего психолога — женщину, которая работала с детьми в нашем центре. С детьми, пережившими травму.

— Всё будет хорошо, — сказала она мне после первого сеанса. — Им просто нужно время. И ваша безусловная любовь...

И мы дарили им эту любовь с избытком, но любовь, увы — это не волшебная палочка, которая способна мигом решить все проблемы. Это тяжелый, ежедневный труд, порой изматывающий до предела.

В один день нам казалось, что всё наладилось: Амина играла и смеялась над шутками Адиля, Сафия могла спокойно заснуть без света. Но на следующий день слишком громкий хлопок автомобильной двери на улице отбрасывал нас на месяцы назад. Девочки снова замирали, превращаясь в маленьких напуганных зверьков, и в их глазах я читала всё тот же немой ужас: «Он вернулся? Он снова здесь?».

И тот факт, что я вот-вот должна была подарить им брата, увеличить нашу итак немаленькую семью, не облегчал ситуацию. Напротив, он добавлял в наш и без того хрупкий мир новые тревоги...

Глава 50

Когда мне пришло время рожать, моим неиссякаемым источником силы стал Адиль. Когда он приходил в себя после тяжелого ранения, я отдавала ему свои силы, буквально вливала в него жизнь через сжатые пальцы. Теперь настал его черед...

Вот тогда я до конца прочувствовала разницу. Даже не разницу, а настоящую пропасть между тем, как я чувствовала себя в браке с Исламом, и тем, кем я стала в этих новых отношениях. Мои первые роды были пронизаны страхом и одиночеством: в те разы я была лишь сосудом, обязательством, которое нужно было исполнить под холодным взглядом человека, видевшего во мне свою собственность. В этот раз всё было совсем иначе.

Адиль держал меня за руку, и я почти забывала о схватках. Конечно, боль не исчезала совсем — природа не знает пощады — но она перестала быть врагом. Она стала тем путем, который мы могли пройти вместе, чтобы стать ещё ближе.

Адиль не просто «присутствовал». Он стал моим якорем, моим светом и моим маяком в этом бушующем и неуправляемом море. Когда схватка накатывала тяжелой, сокрушительной волной, я находила его руку — теплую, надежную, со знакомыми шрамами. Он не отводил глаз, не прятался за маской скучающего сочувствия. Он шептал мне что-то успокаивающее, и его голос пробивался сквозь пелену боли, не давая мне провалиться в отчаяние.

На этот раз я рожала не "наследника для господина". Я приводила