В джазе только хулиганы - Dragonfly

Этого было достаточно, чтобы я сходила с ума от угрызений совести. Я чувствовала, что по этой причине критика Растопчинской имеет надо мной особую власть. А теперь предстояло выдержать добавку от Надин Дмитриевны… стоило подготовить себя морально заранее, но я даже не подумала, что она так среагирует! Неужели она не знала, с какой формулировкой мне присудили дипломанта?!

— Жюри осудили меня за сценический образ, — очнулась я под грохочущую дуэтную песню, до которой пытался докричаться Кирилл. Посмотреть в глаза Надин Дмитриевне я не решилась. Догадалась, что она прибавила громкость песни, чтобы спрятать за ней вопли, и почувствовала, как неконтролируемо задрались плечи. — Сказали, что петь джаз в красном — пошло.

Раз так, почему она меня не предупредила? Мои предыдущие выступления Надин смотрела в записи, и речи о неподходящем наряде у нас не шло!

— Брехня, Регина! Знаешь, почему тебе это высказали?! — металлические дребезжащие ноты в голосе преподавательницы вынудили меня поджать губы. Я-то знала: это всё потому, что в жюри сидела неотёсанная мужланка! Но я лишь мотнула головой, страшась предугадать правильный ответ. — Когда всё хреново, даже внешний вид человека начинает бесить! — от этой незамысловатой фразы в груди будто всё онемело… — Я посмотрела твоё безобразное выступление! Что случилось с ритмом? Целые куски мимо кассы! Ты не пела так в кабинете! Что за самодеятельность вылезла на сцене?! И перед кем?! Перед самой Растопчинской! А куда делось нормальное звукоизвлечение?! Даже на камере видно, что у тебя рот полпесни крохотный, как у этой курицы из жюри! Ты куда так звук передавила?! Бились-бились башкой об стену, бились-бились, и опять всё обгадила? Да если только в судьях видишь хоровиков, академистов, сразу рот надо шарашить, как можно шире! Легато надо пихать в каждую фразу!.. Мозги, блин, надо включать! — рявкнула заведённая Надин громче «Белого Рождества». Её бешеный, бегающий по моему лицу взгляд каре-зелёных глаз навевал жути. Соколов притаился в углу кабинета, а я, по ощущениям, побагровела… — Обидно! Обидно, когда тратишь на таких, как ты, время, а взамен получаешь фигу без масла! Вкладываешься! А потом выслушиваешь дерьмо от жюри! Выступление твоё смотришь — не лучше… бомжа, хлобыстнувшего боярышник!

Я попыталась улыбнуться — правда, было совсем несмешно. Тело окатило жгучим разочарованием. Напряжённые челюсти стиснулись до боли, пальцы сжались в кулак, но тут же бессильно ослабли. Я почувствовала, что сопротивляться бесполезно. Вот он, ответ на терзающий меня со дня вокального прослушивания вопрос: что же я на самом деле из себя представляла?

Я бомж без чувства ритма. С колхозным звучанием, куриным ртом, одетый в пошлое платье, украденное у девиц с трассы…

Всё-таки я тихонько рассмеялась. Но сама не поняла, как упустила контроль и позволила слезам молниеносно переполнить глаза. Парочка горячих капель стекла по правой щеке и попала в уголок дрожащего рта, от чего у Надин Дмитриевны искренне и изумлённо вытянулось лицо. Похоже, она не планировала сталкиваться с мокрыми неприятностями… по крайней мере, так близко и судорожно отскочила к столу.

Стыдно. Я успела вовсю разреветься, не видя кабинета сквозь узкие щёлки заплывших век, когда она выключила беспечную, призванную вселять чувство праздника песню. Раздалась пугающая тишина, а к горлу подкатил ком, который мне удалось сглотнуть, чтобы произнести вслух напросившиеся слова…

Надеюсь, Кирилл не повернулся в этот момент. Не увидел, как мне не удалось сохранить выдержку. Хотя, уже всё равно…

— Извините. Я… — с трудом вздохнула, не веря, что это говорю. Глупо было верить в способности, об отсутствии которых меня предупредили с первого дня… и ещё глупее — приходить сюда с важным видом, воображать, что я разбираюсь в вокале, могу составить конкуренцию Кириллу. — Я больше не приду и не отниму ваше время.

Реакция преподавательницы осталась от меня скрыта за усилившимся потоком слёз.

Я стремительно сбросила тапки в угол. Нагнулась к ботинкам, найдя их наощупь, утащила с крючка куртку и, давясь беззвучным рёвом, выскочила в коридор из-за двух приоткрытых дверей.

Мне всегда давали понять не единожды: невелика потеря. Мнение Надин Дмитриевны оказалось решающим. Я осознала, что она была права…

— Эй! Ну-ка стой! — злобно раздалось где-то позади. И я, удирающая босиком по коридору в сторону лестницы с охапкой вещей, резко притормозила. Потому что всегда слушала эту истероидную беспрекословно! Один ботинок выпал из рук и сдавленно ударился об пол. Но как же можно было подумать, что преподавательница хотела меня задержать… — Стоять! Соколов!

Глава 26. То, о чём все молчат

Я сама не поняла, чего испугалась больше: того, что Кирилл догонит меня сопливую, или остановится по приказу Надин… подпиннула ботинок вперёд, и тот, несколько раз кувыркнувшись, отлетел к батарее у окна возле лестничного пролёта. Второй вместе разматывающимся шуршащим комком куртки я, всхлипывая, притащила к подоконнику и поторопилась натянуть обувь. Во дворе уже стемнело, блестели сугробы, а свет в помещении ещё не включили…

Вдалеке мелькнул силуэт. Соколов прикрыл железную скрипнувшую дверь и кинулся в мою сторону, приобретая разборчивые очертания. Приближающийся тихий топот меня окончательно ослабил: в груди заклокотало от усилившегося плача.

— Регин! Подожди! — Дурацкая молния! Исступлённо подёргав её за замок, зажевавший шерстяной носок, я дотянулась до второго валяющегося ботинка. Собиралась обуть его, не застёгивая, и выскочить на лестничную клетку. — Подожди!

Кирилл подлетел к подоконнику, выхватил у меня из рук ботинок и отшвырнул за спину. Тот громко рухнул в очередной раз, а я не придумала ничего лучше того, чтобы из последних сил заскулить, спрятав погорячевшее мокрое лицо ладонью.

— Ну дай я тебя пожалею, — хохотнул Соколов и обернул меня в тёплые обездвиживающие объятия, — редиска! Не обижайся на Надин Дмитриевну. Она не со зла…

Он и вправду прибежал меня успокоить? А я думала… добить!

Кирилл так крепко сжал меня, что голова запрокинулась, не позволяя слезам стекать. Они принялись скапливаться в глазах, но дрожь в груди всё ещё коверкала голос.

— Я н-не обиделась! Раз-зочаровалась просто…

— В ней? — Соколов сжал мои плечи и вынудил отодвинуться. Пристально всмотрелся в кривящееся лицо.

— Н-нет! В себе! — я горько всхлипнула, чувствуя, как от этого признания по телу распространяется облегчение.

Его брови приподнялись в уличном свете, а сам Кирилл изумлённо вдохнул, провожая мягким взглядом стёкшие по щекам дорожки. Шевельнул губами, чтобы что-то сказать, но смолчал и вновь заключил меня в покачивающие объятия.

Я выдохлась. Пристроилась виском к его ключице, ощутимой под свитером, что тут же намок от слёз, и обняла в ответ.

— Регин, ты не можешь так уйти.

— Могу, — уже легче