Право имею - Айлин Лин

class="p1">После, когда дядя вернулся, он рассказал, что держали его там меньше часа. Уездный предводитель дворянства просмотрел постановление окружного суда, свидетельство о родстве, удостоверение личности Оболенского, справку о его имущественной благонадёжности, отзыв Громова-старшего, который настоял, чтобы приложили ещё и свидетельство о неподсудности и выписку о сибирских делах дяди. Лишняя бумага в России редко мешает, чаще спасает.

Определение скрепили печатью, и с этого момента граф Михаил Константинович Оболенский становился моим попечителем по имуществу до наступления моего совершеннолетия, а князя Алексея Дмитриевича Горчакова окончательно отстранили.

Михаил Константинович бережно вынул гербовый лист из внутреннего кармана и протянул мне:

— Ну всё, Сашенька. Пускай теперь Алексей попробует сунуться к твоим счетам. Я ему и нос подправлю, и зубы полирну. Законно и с печатью.

После обеда я получила записку, и, прочитав содержимое, засобиралась к Громову. Стоило мне прибыть в его контору, как меня, Оболенского и Ольгу, выступавшую сегодня моей компаньонкой, тут же провели в соседнюю квартиру. За широким письменным столом, обложившись амбарными книгами, реестрами и банковскими выписками, корпел Владимир Ильич. Рядом, бледный и взъерошенный, сидел письмоводитель Алексей Митрофанович.

При нашем появлении Ульянов поднял голову, глаза у него были красные от недосыпа, вокруг рта пролегли морщины усталости. Он уважительно кивнул мне, и не подумав встать. Пётр Ильич нахмурился, но я покачала головой, давая понять, что всё в порядке. Сама присела напротив мужчин и приготовилась слушать.

— Александра Николаевна, Михаил Константинович, — заговорил он, постучав карандашом по исписанному мелким почерком листку. — Мы с Алексеем Митрофановичем свели покровские ведомости за девяносто второй и девяносто третий годы с банковскими выписками, черновыми реестрами и расписками управляющего. Извольте по порядку, — и раскрыл первую книгу с тиснением: «Контора имения Покровское».

— Начнём с оброчных платежей. Малые Выселки и Покровка платили за пользование пашней, заливными лугами и мельничным выгоном. Эти деньги должны были быть полностью показаны в приходной книге и внесены в кассу имения или на счёт подопечной. Распоряжаться ими попечитель мог только в интересах Александры Николаевны и с отчётом перед опекой. Но князь Горчаков сделал иначе.

Ульянов перевернул страницу и ткнул карандашом в одну из строчек:

— В приходной книге за девяносто второй год записано: «получено с крестьян Малых Выселок и Покровки за весенний и осенний оброчные сроки четыре тысячи восемьсот рублей». А по банковской выписке на счёт графини внесено три тысячи двести. Остальные тысяча шестьсот прошли наличными через Власова и ушли в Петербург по расписке «на экстренные издержки попечения».

Михаил Константинович хмуро крякнул и тяжело опустился на старый, потёртый диван, жалобно скрипнувший под его весом.

— То есть украл прямо из оброка?

— Сначала забрал, потом назвал расходом, — ответил Ульянов. — Далее… Савельевская лесная дача приписана к Покровскому, но в заповедный реестр не внесена. Сбыть древесину было можно, если это хозяйственно оправдано и доход пошёл в пользу владелицы. В октябре девяносто второго князь распорядился продать на сруб сорок десятин дуба. Покупателем значится купец первой гильдии Прохоров.

— Всё знакомые люди, — я посмотрела на задумчивого Петра. — Ведь именно у него на складах нашлись мои вещи, вывезенные якобы по приказу Лушкова.

Тем временем Ульянов положил передо мной ещё один договор.

— По купчей и распискам Власова Прохоров заплатил шесть тысяч рублей тремя долями. А в отчёте, поданном дворянскую опеку, стоит: «продано испорченного короедом леса на санитарную рубку на две тысячи двести рублей». Разница — три тысячи восемьсот.

— Опека приняла? — спросил Михаил Константинович.

— Приняла, потому что ей принесли бумагу с печатью управляющего и объяснение попечителя. Но мы нашли записку старосты Тимофея: «Вывезено купцом Прохоровым триста дубов первого сорта, без гнили». Никакого короеда там не значится. Был строевой дуб, проданный за полную цену и показанный как негодный лес.

Алексей Митрофанович тихо кашлянул, привлекая к себе внимание:

— Там ещё на обороте черновой ведомости отметка о подводах. Если бы лес был гнилой, столько подвод не понадобилось бы. Точно возили добрый дуб.

— Конный завод… — дав нам время изучить бумаги, Владимир Ильич перешёл к следующему пункту. — В отчёте за девяносто третий показаны павшими от сапа два племенных жеребца и кобыла-матка. Туши якобы зарыты с известью, ветеринарное свидетельство приложено в копии. Подлинника нет. А вот заводская книга выводов. Её я нашёл в конторе при конном дворе. Власов, должно быть, счёл её хозяйственной мелочью или просто не успел добраться. Здесь рукой старого конюшего отмечено: те же три лошади выведены из завода за месяц до мнимого падежа. Один жеребец — ремонтёру драгунского полка, второй — частному заводчику под Мценском, кобыла ушла через посредника в Тулу. А вот черновые расписки на деньги. Всего четыре тысячи двести рублей. Купчие подписаны Власовым по доверенности князя… Ваше имущество, Александра Николаевна, выводилось как падёж и убыток, и деньги, соответственно, уходили мимо кассы.

Михаил Константинович потёр переносицу.

— Дальше будет хуже?

— Разумеется, — впервые за всё время разговора Ульянов позволил себе улыбку, и вышла она какой-то кривой. — Мельница на речке. По отчёту: «требует ремонта, дохода не дала». По факту мельник платил арендную плату два раза в год. Мы нашли его расписки за девяносто второй и девяносто третий: всего девятьсот сорок рублей. В книгах имения этих денег нет. Зато есть расход «на поправку мельничного колеса» — четыреста рублей. Колесо, по словам старосты, не чинили с девяностого года.

— То есть и доход спрятали, и ремонт нарисовали, — прищурилась я.

— Именно. То же самое с амбарами. Списано тысяча двести рублей на новую кровлю и замену сгнивших венцов. В Покровском мы видели эти амбары — кровля старая, один угол просел. Алексей Митрофанович записал показания плотника Артамона: он получил не тысячу двести, а сорок семь рублей за починку двери и настил у порога.

Письмоводитель подтвердил:

— Артамон неграмотный, но крест поставил при двух свидетелях. И староста Тимофей расписался.

Владимир Ильич вынул ещё одну папку.

— А теперь Дворянский земельный банк. Тут князь проявил больше осторожности. Ссуды оформлялись не под заповедную часть Покровского, а под незаповедные луговые участки и оброчные земли. Формально это возможно. Но назначение денег указано ложное: исправление хозяйственных строений, уплата недоимок и расходы на лечение Александры Николаевны.

— Январская и майская ссуды? — спросил Пётр Ильич, подавшись вперёд.

— Да. Эти две уже получены. Всего восемнадцать тысяч. Банк выдал их закладными листами, и вот тут начинается