Запахи и отвары. Дом на Медовой улице - Олария Скай

тогда будем тревожиться.

— А если он сгорит в этом жару? — сухо спросил Маркен.

— Тогда вы можете сказать всем, что были правы, а я — нет, — ответила я. — Но пока что его дыхание не рвётся. И это — лучше, чем было.

Адриан стоял, почти не моргая. В какой-то момент он вышел, вернулся через пару минут с кружкой воды.

— Пей, — поднёс он мне.

Я только тогда почувствовала, как пересохло горло.

— Если я упаду, — пробормотала я, отпивая, — некому будет варить, знаешь?

— Вот и не падай, — сказал он. — Но и не делай вид, что ты из камня.

Я усмехнулась, но что-то тёплое от его голоса осталось под кожей.

К ночи мы с Мией сидели на полу моей комнаты, обложенные тетрадями и свёртками трав. Она слушала, не перебивая, пока я пересказывала ей всё, что произошло за день.

— Этот Маркен как сухарь, — заметила она, когда я дошла до нашей перепалки.

— Он не сухарь, — покачала я головой. — Он боится по-своему. Годы лечить так, как тебя учили, и вдруг пришла какая-то девчонка из ниоткуда и говорит, что все твои мази только мешали.

— Девчонка, — фыркнула Мия. — Хотела бы я быть такой «девчонкой».

Я улыбнулась:

— Верь мне, ты будешь лучше, если захочешь.

— Я уже хочу, — серьёзно сказала она. — Только сначала давай этого Рейнара поднимем, а потом уже и про остальное подумаем.

Я провела пальцем по свежей записи в тетради:

«Сладость — подсушить. Сырость — вытянуть. Искру — поддержать горьколистом. Ждать три дня. Не вмешиваться лишним».

Запахи жили на бумаге не так ярко, как в воздухе, но строчки помогали держаться. В моём прошлом мире формулы тоже начинались с записей. Разница была только в том, что там ошибки стоили денег и репутации. Здесь — жизни.

— Завтра, — сказала я, закрывая тетрадь, — посмотрим, была ли цена правильной.

Глава 28. Между вдохами

Первый день после второго отвара вытянулся, как тонкая нить.

Жар у Рейнара к полудню поднялся выше. Пот катился по вискам, слипался в волосах, простыня под ним намокла, словно его только что вытащили из ледяной воды. Маркен ходил вокруг кровати с видом человека, который ждёт, когда рухнет потолок.

— Это критический момент, — пробормотал он, прижимая ладонь к груди больного. — Сердце не любит таких качелей.

— Сердце не любит, когда его душат, — ответила я. — Сейчас тело выталкивает лишнее. Если жар не сорвётся в бред, ему так легче, чем было.

Я слушала не только слова и дыхание, но и воздух. Сладость стала суше, как сироп, который наконец-то начал тянуться к краю кастрюли. Сырость ушла выше, в пот. Искра… искра перестала дрожать. Она стояла упрямо, как маленький уголёк, который наконец перестали заливать водой.

К вечеру жар начал спадать. Не исчез — но перестал подниматься. Плечи Рейнара расслабились, вдохи стали длиннее.

— Сегодня больше ничего не даю, — сказала я, аккуратно отодвигая кружку. — Ни капли. Пусть отвар договаривается с ним сам.

Маркен недовольно дёрнул щекой, но промолчал. Графиня пришла ближе к закату, постояла рядом, ни о чём не спрашивая. Просто слушала так же, как и я — дыхание, паузы, тишину между вдохами.

— Он живёт, — сказала она тихо, уже у двери. — Этого… давно не было так ясно.

Я только кивнула. Слов здесь было не нужно.

Я какое-то время лежала, уставившись в темноту под потолком, собирая себя по частям. Зимняя нота всё ещё тонко звенела под рёбрами — не так остро, как вчера, но достаточно, чтобы напоминать: никаких резких движений, никакого лишнего героизма.

Я села, опустила ноги на холодный пол и досчитала до десяти, пока голова переставала плыть. Мия во второй кровати спала вполглаза — я почувствовала её сонный взгляд раньше, чем услышала шорох.

— Идёшь? — спросила она хриплым голосом.

— Уже иду, — ответила я. — Спи. Тебе сегодня никто не обещал экспериментов.

— А тебе обещали, да? — пробормотала она, но в голосе не было настоящей шутки. — Будь осторожна, София.

Я кивнула, хотя знала, что она этого уже не увидит, и быстро умила лицо холодной водой из кувшина. Лёд в нём растаял не до конца — я специально просила так оставлять. Сегодня каждая лишняя нотка тепла могла сбить нужный аккорд.

Шаль, тетрадь, дорожный мешочек с зимней травой — всё легло в руки своими местами, как давно выученные движения перед работой в лаборатории. Только вместо стеклянных флаконов — холст, дерево и железо, а вместо клиентов с придирчивыми носами — один человек на границе между «ещё здесь» и «почти там».

В коридоре было полутемно. Служанка со свечой уже ждала у двери — та самая, ночная. Запах воска, чуть подгоревшего фитиля, тонкая тень мыла на руках.

— Лекарь уже внизу, у печи, — сказала она. — Господин Адриан тоже.

Разумеется.

Я какое-то время лежала, уставившись в темноту под потолком, собирая себя по частям. Зимняя нота всё ещё тонко звенела под рёбрами — не так остро, как вчера, но достаточно, чтобы напоминать: никаких резких движений, никакого лишнего героизма.

Я села, опустила ноги на холодный пол и досчитала до десяти, пока голова переставала плыть. Мия спала вполглаза — я почувствовала её сонный взгляд раньше, чем услышала шорох.

— Идёшь? — спросила она хриплым голосом.

— Уже иду, — ответила я. — Спи. Тебе сегодня никто не обещал экспериментов.

— А тебе обещали, да? — пробормотала она, но в голосе не было настоящей шутки. — Будь осторожна, София.

Я кивнула, хотя знала, что она этого уже не увидит, и быстро умыла лицо холодной водой из кувшина. Шаль, тетрадь, дорожный мешочек с зимней травой — всё легло в руки своими местами, как давно выученные движения перед работой в лаборатории. Только вместо стеклянных флаконов — холст, дерево и железо, а вместо клиентов с придирчивыми носами — один человек на границе между «ещё здесь» и «почти там».

В коридоре было полутемно. Служанка со свечой уже ждала у двери — та самая, ночная. Запах воска, чуть подгоревшего фитиля, тонкая тень мыла на руках.

— Лекарь уже внизу, у печи, — сказала она. — Господин Адриан тоже.

Разумеется.

Комната для варки встретила нас не только