Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

горничной, течет русская кровь. Наша соотечественница погибла на ступенях своего же дома от рук озверевшей французской черни. А теперь они преследуют и ее дочь.

Я вспомнила светлые, пепельные волосы Анабель, ее огромные испуганные глаза и то, как доверчиво она прижалась ко мне сегодня. Прасковья уехала, оставив после себя пустоту, но судьба тут же послала мне эту сироту — наполовину француженку, наполовину русскую, чудом вырванную из лап смерти.

— Мы должны позаботиться о ней, Василий, — твердо сказала я, глядя в глаза мужу. Мой голос звучал без единой тени сомнения. — Она больше никуда не пойдет. Она останется с нами.

Граф слабо, но тепло улыбнулся и бережно поцеловал мою руку. — Я и не сомневался, что ты так скажешь, моя добрая Анна. Мы не бросаем своих.

глава пятьдесят третья

глава53 Ключи и Марсельеза

Ночь за окнами особняка казалась густой и непроницаемой, словно черные чернила. Тяжелые бархатные портьеры в нашей спальне были плотно задернуты, отсекая нас от тревожного дыхания Парижа. Горели свечи, отбрасывая на стены мягкие, танцующие тени.

Василий Петрович сидел в кресле у камина в шелковом халате, задумчиво глядя на огонь, когда я, кутаясь в теплую шаль, опустилась на скамеечку у его ног.

— Василий, — тихо, но твердо начала я, нарушив уютную тишину. — Нам нужно убежище. Запасной план. На всякий случай.

Граф перевел на меня удивленный взгляд.

— Убежище? От кого, душа моя?

— От них. От толпы, от санкюлотов, от Собрания, — я нервно сцепила пальцы. — Наш особняк слишком роскошен, он как бельмо на глазу в этом квартале. Он на виду. Если... когда начнутся настоящие погромы, революционеры придут сюда в первую очередь. Железные решетки на окнах не спасут от пушек и факелов.

Василий Петрович снисходительно улыбнулся и ласково погладил меня по волосам.

— Ты позволила страхам взять верх над твоим благоразумием, Анна. Революция, по сути своей, завершена. Они получили свою Конституцию. Да, бывают эксцессы, голодные бунты, но это лишь пена на воде. К тому же, ты забываешь главное.

Он гордо расправил плечи, и в его голосе зазвучал металл уверенного в себе имперского дипломата:

— Мы — подданные Российской империи. Моя должность и наш статус — это абсолютный щит. Дипломатическая неприкосновенность священна даже для этих крикунов в Собрании. Никто не посмеет нас тронуть. Зачем господам депутатам, у которых и так на носу война с половиной Европы, наживать себе смертельные проблемы с самой Екатериной Великой? Один гневный взгляд нашей государыни стоит больше, чем вся их Национальная гвардия.

— Ты судишь их по меркам цивилизованного мира! — в отчаянии воскликнула я, поднимаясь на ноги. Мой голос задрожал от тщательно подавляемой паники. Я ведь знала, что очень скоро якобинцам будет глубоко плевать и на дипломатический этикет, и на международное право, и на гнев далекой русской императрицы. — Василий, они не цивилизованные политики, они — фанатики! Когда запахнет настоящей кровью, твой дипломатический паспорт не остановит пику санкюлота. Я настаиваю. Умоляю тебя, ради меня, ради нашего будущего... нам нужно тайное место, где нас никто не будет искать.

Граф смотрел на меня несколько долгих мгновений. Снисходительность в его глазах сменилась глубокой нежностью. Он понял, что никакие логические доводы не успокоят мою истерзанную тревогами душу.

— Хорошо, — он со вздохом взял мои руки в свои и поцеловал дрожащие пальцы. — Если это подарит тебе сон и спокойствие, я все устрою. Никто не узнает.

Мой муж всегда был человеком слова и дела. Его дипломатический опыт и связи в теневом мире Парижа сработали безупречно.

Уже через неделю, когда мы вновь остались одни в спальне, он протянул мне небольшой, ничем не примечательный ключ.

— Твоя крепость, моя тревожная птичка, — с легкой улыбкой произнес он. — Куплено сегодня утром.

— Где это? — я сжала холодный металл в ладони, чувствуя невероятное облегчение.

— Я действовал через третьих, абсолютно надежных подставных лиц. Ни мое, ни твое имя нигде не фигурируют. По документам жильем владеет некий глуховатый часовой мастер из провинции, который якобы приехал в столицу по делам, — Василий Петрович понизил голос. — Это небольшая квартира. Вернее, даже мансарда. Но она сухая, теплая и, что самое главное, абсолютно незаметная.

— В каком районе?

— Вот тут кроется главная ирония, — усмехнулся граф. — Лучший способ спрятать дерево — посадить его в лесу. Это улица Сен-Тома-дю-Лувр. Совсем рядом с дворцом Тюильри.

Я расширила глаза. Рядом с Тюильри? В самом эпицентре политических бурь, в двух шагах от королевской резиденции, где бурлят главные страсти?

— Именно так, — предвосхитив мой вопрос, кивнул муж. — Все взгляды толпы, шпионов и гвардии прикованы к самому дворцу и к роскошным особнякам знати. Никому и в голову не придет искать беглого русского графа и его супругу в крошечной каморке под самой крышей, где ютятся прачки и мелкие клерки. Там есть запасной выход на черную лестницу, выводящую в глухой переулок.

Я прижала ключ к груди. Это была поистине гениальная мысль. Если наш дом падет, мы просто растворимся в парижских трущобах под самым носом у революции.

Весна тысяча семьсот девяносто второго года пришла в Париж не с ароматом цветущих каштанов, а с удушливым запахом типографской краски, дешевого вина и надвигающейся грозы.

Двадцатого апреля случилось то, чего мы все так долго и со страхом ждали. Василий Петрович вернулся домой мрачнее тучи. Не дожидаясь, пока лакей примет его пальто, он прошел в гостиную и тяжело опустился в кресло.

— Свершилось, Анна, — глухо произнес он. — Собрание только что проголосовало. Мы в состоянии войны.

— С Австрией? — у меня перехватило дыхание, хотя я и знала, что этот день неминуем.

— Официально декрет звучит как объявление войны «королю Богемии и Венгрии», то есть императору Священной Римской империи, — граф горько усмехнулся. — Изящная словесная эквилибристика, чтобы сделать вид, будто революция воюет не с народами, а исключительно с чужеземными тиранами. Но суть от этого не меняется. Половина Европы теперь поднимет ружья.

Маховик завертелся с пугающей скоростью. Уже двадцать восьмого апреля армия под командованием генерала Рошамбо пересекла границы и вторглась в австрийские Нидерланды. Париж жил сводками с фронта, слухами и патриотической истерией.

Жозеф, которого связи моего мужа уберегли от отправки на передовую, часто заходил к нам по вечерам. Его гарнизонная служба превратилась в сущий ад