Скандальное ЭКО - Елена Николаева

Как же он хорош. Во всем хорош. И в сексе, и в общении, и в работе.

После сумасшедшего дня и бессонной ночи Давид подарил кому-то жизнь и не одну…

Вспоминаю о своем дорогом и долгожданном сыночке, и сердце наполняется трепетом.

Как было бы круто, если бы мой сын вырос таким же, как Руднев: умным, добрым, заботливым волшебником.

— По-другому у тебя и не бывает, сынок, — восхищается Лидия Петровна. — Горжусь тобой. Когда собираешься вернуться на дачу?

— Скоро буду, — отвечает Дава. — До встречи.

— Отлично. Ждем тебя к обеду, родной. До встречи!

В гостиной становится тихо. Мать Руднева замирает с телефоном в руках. Погружается в раздумья, а потом резко, словно спохватившись, выныривает из них:

— Господи, эта девочка... Сафронова. Никто не хотел за нее браться. Никто, кроме моего сына не стал рисковать. Только он решился. И ведь сделал это — провел невероятно сложную операцию!

— А что с ней? С этой Сафроновой? — осведомляюсь я, поднимаясь с дивана.

— Один из самых тяжелых случаев — монохориальная моноамниотическая двойня. Представляете? Оба эмбриона в одном амниотическом мешке, на общей плаценте. На таких женщин дышать нельзя! С них сдувают пылинки. И кесарят их только профи. Господи, он столько времени провел с этой пациенткой, ночами не спал, готовился, собрал команду, мониторил ее состояние, вел бесконечные анализы, чтобы, не дай бог, ничего не упустить. А тут она упала… Мой шок в шоке. До сих пор не могу прийти в себя от волнения. Боже, как же я рада, что все благополучно сложилось! Не зря он столько учился, — гордо добавляет она. — Уже состоявшимся врачом поехал на стажировку за границу, чтобы расширить свою квалификацию. И сейчас все свои знания применяет здесь. Клиника для Давида — это его смысл жизни! Он живет ею, дорожит каждым пациентом, не щадит себя. Готов на все, чтобы клиника процветала.

Лидия Петровна вздыхает, утирает влажные глаза и улыбается:

— Ой, все.... что-то я сегодня расчувствовалась. Пойдемте, Ариночка, на кухню. Накроем на стол.

Она смотрит на меня по-прежнему открыто, искренне и чуть задумчиво, с тем же пристальным любопытством, что и до разговора с сыном, и мне снова становится неловко.

— Давид объяснил мне вашу ситуацию, Арина, — говорит она, оценив мою скованность. — Если вы думаете, что я осуждаю вас за то, что вы оказались здесь с моим сыном, то вы ошибаетесь, милая. Я не судья. Я всего лишь женщина, которая тоже знает, что такое боль и внутренний хаос. Каждый день я пытаюсь упорядочить свои мысли, чтобы удержаться на плаву и не сойти с ума. Просто выдохните. Возьмите паузу. Со временем все встанет на свои места, и вы начнете дышать полной грудью. Вот увидите.

— Мне правда неловко, — открыто признаюсь.

— Я это вижу, — отвечает Лидия Петровна с мягкой улыбкой. — Хотите, открою вам секрет? Возможно, он поможет вам лучше понять моего сына и ситуацию в целом.

— Буду вам признательна, — соглашаюсь, избавляясь от пледа и переключаясь на разговор.

Раз уж меня здесь приняли так тепло, стоит ответить тем же.

— Давид никогда не приводил сюда девушек. Этот дом хранил для него особый смысл, часть его самого. И если вы переступили порог вместе с ним, значит, он увидел в вас не просто очередную пассию, а ту, в ком он ощутил нечто настоящее и доверился этому импульсу.

— Не думаю… Это не так, — оспариваю я, потому как мне сложно принять ее версию.

Все, что произошло у нас с Давидом — это чистая случайность. Моя ошибка.

В момент отчаяния я почувствовала заботу и поддалась порыву. Теперь уже поздно корить себя за это…

— Лидия Петровна, у меня в один миг разбилась семья. Ваш сын меня пожалел. Я для него очередная пациентка, у которой случился нервный срыв.

— Милая, отрицать в вашем состоянии — это закономерная реакция. Срабатывает инстинкт самосохранения. Понимание к вам придет позже, и это тоже нормально. Пойдемте.

Хозяйка дома указывает рукой в сторону кухни, и я следую за ней.

В этой части дома уже вовсю пахнет домашней едой. Стол почти накрыт: пар от горячих блюд клубится над скатертью. Серебрянные приборы и глянцевый фарфор мягко отражают блеск солнечных лучей, проникающих через большое окно.

Возле плиты хлопочет незнакомая женщина средних лет. Статная, с теплым взглядом и легкой сединой в собранных в пучок волосах.

Увидев нас, она откладывает деревянную ложку и приветливо улыбается, задерживая на мне взгляд чуть дольше обычного.

И эта изучает… будто мысленно прикидывает, подойду ли я им в невестки.

В памяти смутными отрывками всплывает вчерашний телефонный разговор Давида с матерью. Лидия Петровна взахлеб рассказывала о раскладе Таро, о какой-то проблемной женщине Руднева, о скором свидании, о браке, о предстоящих детях или что там она несла? Я все не запомнила. Из динамика лилась какая-то откровенная чушь.… Ну не обо мне же шла речь? Господи, скорее бы уехать домой.

— Здравствуйте, Ариша, — наконец произносит женщина, вытирая руки о фартук. — Хорошо выспались? Давид велел вас не беспокоить. Строго-настрого запретил.

— И правильно сделал, — отзывается мать Давы, подходя к столу. — Сон — лучшее лекарство от стресса. Нюра, наливку будешь?

Лидия Петровна ловко разливает по рюмкам вчерашнюю «волшебную рубиновую микстуру».

— А давай, — соглашается родственница Рудневых. — За знакомство не грех.

Не успеваю опомниться, как в мою руку уже вкладывают прохладную рюмку.

— Давай милая, — подбадривает хозяйка, — будем лечиться от стресса. Сколько той жизни.

Мать Давида чокается со мной, делает глоток и закрывает глаза с явным удовольствием.

— М-м-м… Какой мягкий, божественный вкус. Надо будет подруг угостить.

Я отпиваю немного и возвращаю рюмку на стол. В горле приятно теплеет. Язык обволакивает нежная малиновая сладость, а по спине искрами вытанцовывает ток.

Почувствовав на себе чей-то взгляд, медленно оборачиваюсь.

В дверном проеме стоит Давид.

Оперевшись плечом о косяк, он наблюдает за нами с легкой, почти ленивой улыбкой — такой, от которой мгновенно перехватывает дыхание. И кажется, что воздух в кухне становится жарче и гуще, даже сердце с ритма сбивается, усиленно качая по венам кровь…

— Нюра, я там у тебя рецепт лечо хотела взять, да все забывала! — мать Давида энергично подталкивает тетку к двери, ведущей на террасу. — Пойдем, книжку свою дашь, перепишу себе в телефон.

— Ты будешь готовить лечо? — недоумевает родственница, словно услышала от Лидии Петровны что-то невероятное.

— Конечно буду! Нужен он мне, и все тут. Идем, дорогая, не то опять забуду.

В кухне за короткое мгновенье воцаряется звенящая тишина.

Ошарашенная происходящим, я замираю и смотрю,