Девушка из его прошлого - Трейси Гарвис Грейвс

Дженис принесла мне пижаму и помогла переодеться в ванной, оставив родителей и Джонатана болтать в моей палате.

– Я знаю, что ты, наверное, его ненавидишь, – сказала Дженис, снимая с меня больничный халат и помогая мне надеть верх от пижамы с длинным рукавом. Она растянула пояс штанов, и я шагнула в них – очень осторожно, потому что даже легкое движение вызывало болезненное, тянущее ощущение в моем шраме.

Вообще-то я ничего не имела против больничных халатов. Они были свободными и довольно мягкими, вероятно, от многократных стирок. Больше всего в больнице я ненавидела звуки и запахи. Резкий запах антисептика и повторяющиеся объявления по громкоговорителю нарушали то подобие спокойствия, которого мне удавалось достичь. Я хотела только одного – заснуть. Сон был единственным известным мне способом сбежать от этого кошмара. Но это не мешало медсестрам каждый час приходить и тормошить меня, измерять температуру и кровяное давление. Мой шрам тоже нуждался в специальном уходе, чтобы избежать инфекции. После того как удалили катетер, медсестра помогла мне в первый раз пойти в туалет. Тогда я мельком заметила линию воспаленных красных швов и решила, что никогда больше не буду смотреть вниз.

Дженис открыла дверь и обняла меня за плечи, помогая выйти из ванной. У меня все еще кружилась голова, и медсестры предупредили, что я могу вставать с постели, только если кто-нибудь будет рядом.

– Я сказала твоей маме, что поговорю со всеми твоими преподавателями и узнаю, чем они могут помочь, чтобы ты не слишком отстала за эти последние недели семестра, – сказала она. – Уверена, тебе позволят сдать работы попозже и сделают еще какие-нибудь поблажки перед выпускными экзаменами.

Я промолчала, потому что могла сосредоточиться только на чем-то одном, и в тот момент я хотела только, чтобы Дженис усадила меня на кровать.

– Я приеду, как только закончатся занятия в пятницу, – сказал Джонатан в тот день, когда меня выписали.

– Куда приедешь?

– К тебе домой. Я хочу быть рядом.

– О’кей, – сказала я.

Я все еще чувствовала себя слабой и хотела только попасть домой и заснуть, но было бы хорошо, если бы Джонатан был рядом.

Приехали мои родители, и пока мы ждали выписки, Джонатан сказал:

– Можно мне навестить Аннику в эти выходные?

– Конечно, – ответила мама.

Когда медсестра сказала, что я могу идти, отец пошел, чтобы подогнать машину.

– Я выйду на минутку в коридор, – сказала мама.

Джонатан притянул меня к себе и крепко обнял. Впрочем, я не возражала. Когда он отпустил меня, то поцеловал в лоб.

– Я люблю тебя. Все будет хорошо.

– Я тоже тебя люблю, – сказала я, но промолчала относительно второй его фразы, потому что не верила, будто когда-нибудь все снова будет хорошо.

Я забралась на заднее сиденье родительской машины, легла поперек и заснула.

– Что тебе принести? – спросила мама, уложив меня в постель, как ребенка.

Духи, которые Джонатан подарил мне на Рождество и которые я так бессердечно оставила дома, стояли прямо передо мной, и я попросила маму передать их мне.

Я сжала флакон духов в руке и плакала до тех пор, пока не заснула от горя из-за случившегося и из-за ребенка, которого мы с Джонатаном создали и потеряли.

Джонатан приехал в пятницу, как и обещал, и сидел у моей постели, когда я очнулась от очередного забытья. Он откинул волосы с моего лица.

– Как поживает моя Спящая красавица?

Я улыбнулась, потому что его лицо было немногим, что все еще доставляло мне радость. Он откинул одеяло и забрался ко мне в постель, а я уткнулась головой в небольшую ямку между его шеей и плечом.

– Я в порядке, – сказала я, хотя никогда раньше не лгала ему.

После этого вся последующая ложь давалась легче.

Дверь открылась поздно вечером в субботу.

– Анника? – окликнул Джонатан практически шепотом.

– Я не сплю, – сказала я.

Когда Джонатан приехал, мама отнесла его вещи в комнату Уилла, но мои родители были не слишком строги в таких вещах, и я знала, что мама не станет поднимать шум, даже если застанет нас вместе в одной кровати. Когда вошел Джонатан, я не спала, потому что продремала большую часть дня. Вместо этого я лежала в постели, размышляя, во что превратилась моя жизнь. Ошибки других людей казались ничтожными по сравнению с теми, что совершила я. Мои, казалось, все разрастались и разрастались, и теперь они причиняли боль другим людям.

Джонатан скользнул ко мне под одеяло.

– Я знаю, что нагонять будет нелегко, но ты справишься. Ты можешь окончить колледж и приехать в Нью-Йорк вовремя.

У Джонатана были большие планы и цели, к которым он стремился еще со школы. Я была не настолько наивна, чтобы не понимать, как мое участие в его жизни может негативно на них повлиять. Даже если бы мне удалось вовремя закончить учебу, я была бы только помехой для него и никогда не смогла бы пробиться в Нью-Йорке. И если быть честной с самой собой, то даже думать об этом казалось невыносимо утомительным. Мне понадобится гораздо больше времени, чтобы оправиться не только от физических последствий случившегося, но и от эмоциональных.

У меня просто не осталось ничего, что я могла бы кому-то дать, даже Джонатану, которого, как я наконец поняла, я любила гораздо больше, чем когда-либо любила Мистера Боджэнглза.

Накрывшая меня пелена депрессии была тяжелой, темной и душащей. Я практически не выходила из комнаты, только ездила на медицинские осмотры, и то только потому, что мать пригрозила, что отец насильно отнесет меня в машину. В больнице мне дали с собой пузырек обезболивающих таблеток, но мама убрала их в шкаф, когда я сказала, что справлюсь с болью без них. Я могла бы пойти в ванную, открыть шкаф и проглотить их все разом. Я бы погрузилась в сон, лучше всех предыдущих. Вечный сон. С такими мыслями я провела целых два дня. Прокручивала их в голове. Это было бы так просто! Наверное, даже больно не будет.

Я даже вылезла из-под одеяла и собралась в ванную, когда в комнату вошел папа, чтобы узнать, как я себя чувствую. Он всегда разговаривал мало, а в тот день вообще ничего не сказал, но придвинул стул к моей кровати и взял меня за руку. Папа неплотно держал ее в своей гладкой, сухой ладони, а по моим щекам текли слезы. Он просидел со мной весь день.

Я никогда никому не говорила, что именно отец стал для меня спасательным кругом и той ниточкой, которая связала меня с жизнью, но после я попросила маму избавиться от таблеток, потому что они мне больше не нужны.

Джонатан наконец решил открыто поговорить со мной, когда стало ясно, что я не сделала ничего из того, что обещала.

– Я знаю, что ты все еще поправляешься, но ты не сможешь наверстать упущенное, если даже не попытаешься начать.