Пять замерзших сердец - Лора Манель

– Ты пришла, моя дорогая! – радостно произнесла она.

Именно так она и должна была себя повести. Я посмотрела без улыбки. Просверлила черными глазами и поставила на место:

– Нет больше никакой «моей дорогой», мама. С этим покончено.

Она явно не ожидала нападения. Я села напротив нее, а она воскликнула:

– Как ты похудела!

– Да что ты говоришь! Дело не в диете, мама, а в тебе. Это твоя вина. У меня пропал аппетит. А ты что думала? Считала, легко переварить известие о том, что твоя мать – преступница?

Она опустила голову и пробормотала:

– Мне очень жаль…

– Жаль?! Чего тебе жаль? Жаль, что кого-то убила? Что испортила наши жизни? Черт, черт, черт! Ты даже прощения в суде попросила не у нас!

Ладно, все… Не стану излагать (все равно точно не получится), что мы друг другу наговорили. Я все ей выложила. Отделала по полной программе.

Единственное, что она сумела произнести: «Я понимаю, почему ты в такой ярости…» И еще, в самом конце: «Надеюсь, однажды ты сможешь меня простить». Простить? Она это всерьез? Да никогда в жизни!!!

Я вскочила. Задолго до окончания отведенного времени свидания. И выдала примерно такой монолог:

– Посмотри на меня внимательно, мама, потому что это наша последняя встреча! Воспользуйся случаем! Я не стану ездить ни в Ренн, ни в другое место, ни в ближайшее время, ни через двадцать, ни через двадцать восемь ближайших лет! И не пиши мне, не трать зря время: я не отвечу. У меня больше нет матери, ясно? Поставь на мне крест, забудь меня, как забыла всех нас в тот день, когда пошла убивать ту женщину! И покрыла себя позором навечно. У тебя остался только сын. Запомни хорошенько!.. Скажи спасибо, что он по-прежнему тебя любит. Ты этого не заслуживаешь. Ты мне омерзительна.

Она вскрикнула и зарыдала. Да, я довела до слез свою мать. И что? Это такой пустяк по сравнению со слезами, что мы пролили, со всем, что нам пришлось вынести из-за нее.

Странно себя чувствуешь, когда орешь на мать, изничтожаешь ее, но я за две недели накопила злости больше, чем за два последних года. Кажется, я ее испепелила…

Вот таким будет ее последнее воспоминание обо мне: тощая фигурка в комнате-зоне, волосы стоят дыбом, как после драки, выпученные глаза пылают гневом, указательный палец обвиняющим жестом наставлен на нее. Она как будто снова вернулась на скамью подсудимых, а я суд и жюри присяжных в одном лице. Я вынесла приговор: мое молчание и отсутствие навеки вечные. Приговор обжалованию не подлежит.

Марк

Катрин отправилась в Ренн, и я бы соврал, сказав, что отнесся к этому равнодушно: расстояние между нами пусть не сильно, но увеличилось. Наверное, жизнь подает мне знак, чтобы помочь окончательно определиться, надеть траур и не передумать. Этакий переходный период.

Моя стремительность изумила всех. Кое-кто мог бы решить, что я недостаточно долго размышлял, обдумывал, взвешивал. Не дал решению вызреть… Я и сам удивился, как будто отменил наш брак сгоряча. Но это не так. Много долгих месяцев со дня ареста Катрин я занимался прожектерством. Исходил из гипотез «а что, если». Я создавал один набросок будущего за другим. Меня всегда мучила мысль о ее возможно долгом тюремном заключении. А кого бы не мучила? Ужасно трудно вообразить себе жизнь без любимого человека, когда живешь рядом с ним. Я знаю, на что это похоже: испытывал на себе в течение двух долгих лет. Но двадцать?! Это не жизнь. Приговор суда сыграл решающую роль в умерщвлении нашего брака. Я сделал для этого куда меньше…

Конечно, это далеко не все. Есть много чего еще. В том числе тайная жизнь моей жены, скрытые грани ее характера, множество мужчин, вращавшихся на орбите Катрин при полном моем неведении. Я виноват в собственной слепоте. Несчастный кретин. Она изменяла мне, начала давно и делала это часто. Интересно, бывало ей стыдно? Она когда-нибудь опускала глаза, стоя перед зеркалом? Моей жене хоть раз хотелось признаться?

Вчера я пошел в комнату Флориана. Мальчик играл в плеймобиль. Я сказал: «Послушай меня, сынок, это очень важно…» – и сообщил о двух решениях, которые принял. Реакция Фло меня удивила. Он не разрыдался и держался очень стойко, как мужчина. Он уже не маленький мальчик, ему исполнилось девять лет, а мы все, в том числе Анаис, склонны оберегать его, как хрупкого малыша. А он перестал им быть. Теперь я думаю, что наши защитные меры не помогали, а скорее мешали Фло взрослеть, насильно удерживали его в роли последыша, к тому же очень трепетного. Тут Анаис права. Она уже давно убеждает меня, что пора покончить с «душной защитой». Он больше не карапуз с перевязочками на пухлых ручках. Сегодня утром, за завтраком, Анаис сказала:

– Теперь Фло в курсе насчет вас с матерью, может, расскажем наконец, за что ее посадили? Версия «большой глупости» перестает работать. Ты предпочтешь, чтобы он узнал от тебя или от какого-нибудь засранца одноклассника? Мне, в отличие от тебя, точно известно: некоторые старшеклассники из его школы уже в курсе. Это опасно, понимаешь?

Анаис права. Мне больно и горько слышать, как она называет Катрин матерью вместо мамы. Интересно, как прошла их последняя встреча в тюрьме? Вечером Анаис заявила: «Я не поеду в Ренн». Она ничего не уточнила насчет временных рамок, но я знаю дочь: вряд ли она способна сжечь все мосты между собой и матерью. У девочки кризис переходного возраста, это когда-нибудь пройдет…

Анаис

Пятница, 11 апреля 2003 г.

Я пропустила целую неделю. Не хотелось ни писать, ни читать, ни есть, ха-ха-ха… С трудом прихожу в себя после поединка. Он меня утомил.

Я получила материалы из Национального центра… Они не затягивают дело. Да уж… Гора бумаги. И все это на конец года? До получения аттестата два месяца, а заданий года на три. Ужас какой!

Хочется заорать, сказать папе, что мне плевать на все это… барахло и я к нему не притронусь (можно прикрыться угнетенным моральным состоянием)… Но мне не хотелось провоцировать его после покупки мобильного телефона в Orange. Я его получила! «Нокию». Padre был мил и щедр, так что не стоило его сердить – вдруг отберет новую игрушку? А мы с Максимом только-только начали общаться (скажу честно, моя голова только им и занята…).

Кроме того… Моя мать (хотела бы написать «Катрин», но привычки легко не поменяешь, вот я и решила называть