Развод с Некромантом: Верни Моё Сердце! - Виктория Северина

плач.

— Хорошо.

Рейвен подошёл ближе.

Сел в кресло напротив.

— Но могу остаться.

Она кивнула.

Они сидели втроём.

Долго.

Потом Мирель начала говорить.

Не об Адриане.

О себе.

О маленькой деревянной лошадке, которую так и не подарила.

О рубашке, спрятанной в шкафу.

О том, как ненавидела женщин с младенцами первые несколько лет и стыдилась этого.

О том, как однажды соврала подруге, что сама не хочет детей, потому что устала от сочувствия.

Лина плакала вместе с ней.

Рейвен слушал.

Ни разу не сказал, что всё было не её виной.

Именно поэтому слова не раздражали.

Ближе к вечеру Мирель поднялась наверх.

Достала ковчег.

Села на пол рядом.

Положила ладони на крышку.

Сердце билось.

Она закрыла глаза.

— Я не знаю, могла ли ты родить, — прошептала Мирель. — Не знаю, был ли виноват он. Не знаю, была ли виновата я.

Слово «виновата» теперь звучало иначе.

Слабее.

— Но я должна была знать.

Сердце ударило.

Мирель вытерла лицо.

Впервые за двадцать лет мысль о бездетности не закончилась фразой «со мной что-то не так».

Теперь была другая.

Со мной сделали выбор, о котором мне не сказали.

Это не возвращало детей.

Не возвращало годы.

Не делало боль меньше.

Но меняло направление.

Поздно вечером Рейвен постучал в дверь.

Не вошёл.

— Мирель?

— Да.

— Лина сказала, вы не ели.

Она почти улыбнулась.

— И вы пришли заставить?

— Нет. Спросить, хотите ли.

Мирель задумалась.

Желание было слабым.

Но существовало.

— Хочу чай.

— Какой?

Вопрос опять оказался неожиданно важным.

— С мятой.

— Хорошо.

Он ушёл.

Мирель осталась рядом с ковчегом.

Через несколько минут почувствовала запах мяты снизу.

И вдруг вспомнила павильон у реки.

Молодого Адриана.

Соль вместо сахара.

Смех.

Любовь.

Всё было настоящим.

Но правда о любви не отменяла правду о молчании.

И, наверное, именно это предстояло принять труднее всего.

Глава 13. Не делай из меня ещё одну женщину, которую нужно спасать

На следующий день Мирель проснулась поздно и первые несколько минут не могла понять, почему лицо стянуло так, будто она всю ночь лежала на ветру. Потом провела пальцами под глазами, почувствовала припухшую кожу и вспомнила вчерашний разговор целиком, без привычного спасительного промежутка между сном и памятью. Адриан в кресле. Его признание. Семь лет после свадьбы. Тринадцать лет молчания. Её собственный голос, когда она спрашивала, сколько раз называла себя виноватой, пока муж уже подозревал правду. Мирель перевернулась на спину и уставилась в потолок. Боль никуда не исчезла, но утром стала другой — не режущей, как вчера, а тяжёлой, почти телесной, словно кто-то положил на грудь камень и решил оставить там до вечера.

Снизу доносились голоса. Лина разговаривала с кем-то у двери, затем послышались шаги Рейвена и скрип старой половицы, на которую он каждый раз наступал, хотя уже прекрасно знал, где она находится. Мирель закрыла глаза. Ей вдруг совершенно не хотелось его видеть. Не потому, что он сделал что-то плохое. Именно это раздражало сильнее всего. Вчера он сидел рядом, молчал, не пытался оправдать Адриана, не лез с утешениями и даже не произнёс той ненавистной фразы о том, что она не виновата. Он всё сделал правильно. И поэтому сегодня Мирель обнаружила в себе почти несправедливое желание найти хоть какую-нибудь причину злиться на него.

Причина нашлась за завтраком.

Рейвен уже сидел за столом, когда она вошла. Повязка под рубашкой всё ещё делала одно плечо чуть выше другого, но лицо выглядело заметно лучше. Лина поставила перед Мирель чай с мятой, хлеб, сыр и яйца, потом зачем-то начала объяснять, что именно сегодня надо поесть побольше, потому что вчера хозяйка почти ничего не ела. Мирель ответила резче, чем следовало, горничная сразу замолчала, и тогда Рейвен, не отрываясь от кружки, сказал: — Оставь её. Если захочет, поест.

Слова были совершенно безобидными.

Мирель почувствовала, как внутри что-то вспыхнуло.

— Я не нуждаюсь в том, чтобы вы разрешали Лине оставить меня в покое, — сказала она.

Рейвен поднял глаза. — Я не разрешал.

— Именно это и прозвучало.

— Тогда прозвучало неудачно.

— У вас всё в последнее время звучит очень удачно. Особенно молчание.

Лина замерла с кувшином в руках. Рейвен несколько секунд смотрел на Мирель, потом медленно поставил кружку.

— Что произошло?

— Ничего.

— Понятно.

— Не делайте это лицо.

Он нахмурился. — Какое?

— Терпеливое.

— У меня обычное лицо.

— Нет. Сейчас у вас лицо человека, который решил, что женщина после тяжёлого разговора имеет право быть невыносимой, поэтому надо просто переждать.

Рейвен откинулся на спинку стула. — А вы хотите, чтобы я спорил?

— Я хочу, чтобы вы перестали обращаться со мной так, будто я вот-вот рассыплюсь.

Лина тихо поставила кувшин на стол. По её выражению Мирель видела, что горничная уже ищет повод выйти из комнаты, но почему-то это тоже раздражало.

— Не уходи, — сказала Мирель.

Лина вздохнула. — Я и не собиралась.

Это было враньё, но Мирель не стала замечать. Она посмотрела на Рейвена. Палач всё ещё молчал, и теперь это молчание казалось почти издевательским.

— Ну?

— Что «ну»?

— Скажите что-нибудь.

— Вы только что обвинили меня в том, что я слишком много понимаю молча.

— Не передёргивайте.

— Я пытаюсь разобраться, какую именно ошибку должен перестать совершать.

Мирель оттолкнула тарелку. — Вот. Именно это. Вы всё время смотрите на меня как на задачу.

Рейвен резко изменился в лице. Не сильно, но мягкость исчезла.

— Нет.

— Да.

— Нет, Мирель.

— Вы проверяете, поела ли я, спала ли, не слишком ли долго держу ковчег, не собираюсь ли снова ехать к Адриану одна. Вчера сидели напротив и смотрели, как я плачу, с этим своим выражением человека, который готов в любой момент подобрать осколки.

— Я сидел, потому что вы попросили остаться.

— А если бы не попросила?

— Ушёл бы.

— Не верю.

— Это уже ваша проблема.

Мирель почувствовала, как злость ударила сильнее. — Вот теперь лучше. Наконец-то.

Лина осторожно отступила от стола. — Может, я всё-таки…

— Останься, — одновременно сказали Мирель и Рейвен.

Они посмотрели друг на друга.

Лина закрыла глаза. — Прекрасно.

Мирель почти рассмеялась, но злость не отпустила. Она встала из-за стола и прошлась к окну. За стеклом было пасмурно, старые яблони качались от ветра, в траве ещё лежали мокрые листья. Мирель понимала, что ведёт себя несправедливо. Понимала настолько ясно, что это только сильнее раздражало. Хотелось хоть раз иметь право быть несправедливой и не превращать каждую эмоцию в задачу, которую надо срочно разобрать.

— Я двадцать лет жила рядом с человеком, который каждый раз решал, какую правду мне можно