Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

у них на пути. А эта коллекция... она бесценна. Если здесь случится пожар или нагрянут мародеры, память о вашем батюшке будет утрачена навсегда.

Граф снисходительно улыбнулся, похлопав меня по руке.

— Душа моя, ну какая армия? Кто в здравом уме пойдет на матушку-Россию после того, как мы били пруссаков и турок? Да и до Европы отсюда сотни верст.

— История непредсказуема, мой дорогой, — упрямо стояла я на своем, заглядывая в его серые глаза. — Я не прошу вас верить в войну. Я прошу вас верить в диверсификацию рисков. Вы ведь гениальный финансист! Давайте застрахуем и семейную память.

Я обвела взглядом витрины.

— Оставьте здесь управляющего и поля. Но коллекцию батюшки, картины, архивы... Давайте прикажем перевезти всё самое ценное в наш петербургский каменный особняк. Там надежнее. Ради моего спокойствия.

Василий Петрович долго смотрел на мое взволнованное лицо. Он вспомнил мои «пророчества» о бунтующих американских колониях. Он вспомнил, как я вышвырнула из России великого мага. Он был слишком умен, чтобы просто отмахнуться от моей настойчивости.

— Что ж. Если моей очаровательной жене не дают спать спокойно деревянные перекрытия и вид на Московский тракт... Я не могу ей отказать. Архип! — крикнул он, и эхо разнеслось по оружейной комнате.

Когда в дверях появился верный слуга, граф отдал короткий приказ:

— Скажи управляющему, чтобы начал готовить часть коллекции к отправке в столицу.

Я мысленно выдохнула и с благодарностью прижалась к плечу мужа. Тень корсиканского императора, еще не ставшего даже генералом, отступила. Если я не могла спасти усадьбу от пожара 1812 года, то хотя бы память о капитане-преображенце будет надежно укрыта от французских мародеров.

глава пятьдесят первая

Глава 51. Грехи молодости .

Налаженный быт смоленского имения держался на плечах удивительной женщины.

Глафира — так звали местную экономку и полноправную хозяйку усадьбы — совершенно не вписывалась в мой образ забитой крепостной крестьянки.Это была бодрая, румяная и невероятно веселая женщина лет шестидесяти. Ровесница моего мужа. Она носилась по дому с ключами на поясе, звонко отдавала приказы дворовым девкам, сама проверяла качество варенья и всегда встречала нас с Василием Петровичем широкой, открытой улыбкой.

Но что-то в её поведении, в том, как свободно она держалась в присутствии графа, и как тепло он с ней здоровался, не давало моему внутреннему аналитику покоя. Озарение настигло меня на третий день, когда в гостиную вошел наш неизменный, угрюмый Архип.

Камердинер принес поднос с чаем, а Глафира, поправлявшая скатерть, ласково и как-то по-матерински погладила его по плечу.

Архип, этот суровый сорокалетний мужик, которого боялись все наемные кучера Европы, вдруг смущенно улыбнулся и стал удивительно похож... на Василия Петровича.

Тот же разлет бровей. Тот же упрямый подбородок.

Математика в моей голове сложилась мгновенно: графу около шестидесяти, Архипу около сорока. Значит, верный слуга родился, когда Василию Петровичу было едва за двадцать.

Едва за прислугой закрылась дверь, я повернулась к мужу, который с невозмутимым видом помешивал чай серебряной ложечкой.

— Василий Петрович, — я прищурилась, отставляя чашку. — Скажите мне честно. Ведь Архип — ваш сын. А Глафира... его мать.

Граф замер. Серебряная ложечка звякнула о тонкий фарфор. На мгновение в его глазах мелькнула растерянность, но он был слишком честен со мной, чтобы отпираться. Он тяжело вздохнул и отложил ложечку.

— Грехи молодости, душа моя, — тихо признался граф, глядя не на меня, а на закрытую дверь. — Я был очень молод...

Мой разум человека двадцать первого века не спешил судить его. В эту эпоху право первой ночи и незаконнорожденные дети от крепостных были нормой, о которой не принято было говорить вслух. Но меня тронуло другое: он не бросил её, не продал, а сделал хозяйкой дома, а сына забрал с собой, сделав своим самым доверенным лицом, распоряжавшимся золотом и логистикой.

— Она ваша первая женщина? — так же тихо, без тени осуждения спросила я.

Василий Петрович медленно перевел на меня взгляд и мягко, с ноткой ностальгической грусти улыбнулся.

— Ты очень проницательна, душа моя. Да. Глафира была первой. И она оказалась достаточно мудрой, чтобы никогда не требовать от меня невозможного, а я — достаточно благодарным, чтобы заботиться о них всю жизнь.

Он потянулся к своей чашке, словно пытаясь скрыть легкое волнение за привычным светским жестом.— У Архипа здесь, в имении, живет семья. У него прекрасная жена и уже сыновья-подростки. Крепкие, смышленые парни.

— Но они всё еще ваши крепостные, — мой голос внезапно стал жестким. Одно дело — читать про это в исторических романах, и совсем другое — видеть, как верный сын прислуживает отцу, формально являясь его рабом.

Граф примирительно поднял руку, спеша оправдаться.

— В завещании я им отписал часть своего состояния, — признался он с чувством выполненного долга. — И они получат вольную. Все. Архип, Глафира, его жена и дети. Я позаботился об их будущем, Анна.

Я смотрела на него и не могла понять этой странной аристократической логики. Человек доверяет свою жизнь, свои деньги и европейские вояжи родному сыну, обещая ему свободу только после своей смерти!

— Так зачем ждать завещания? — я подалась вперед, упираясь ладонями в стол. — Дай им вольную сейчас!

Василий Петрович искренне опешил.

— Прямо сейчас? Но... куда они пойдут, душа моя? — растерянно спросил он. — Это их дом. Архип не знает другой жизни, кроме как при мне. Глафира здесь полноправная хозяйка. Воля в России часто означает голод и неприкаянность. Я не хочу выгонять их на улицу.

— Боже мой, Василий Петрович! Кто говорит о том, чтобы их выгонять? — я всплеснула руками, поражаясь узости мышления даже самых просвещенных людей этого века. — Пусть остаются в прежнем положении, но вольными! И всё!

Граф нахмурился, пытаясь переварить мою дерзкую идею.

— Плати Архипу жалованье как свободному наемному управляющему или камердинеру, — начала я загибать пальцы, включив режим кризис-менеджера. — Глафиру найми как официальную экономку по договору. А мальчишек... дай им вольную прямо сегодня! Они будут делать всё то же самое, но не как вещь, а как свободные, уважающие себя люди. И поверь мне, их преданность тебе от этого только возрастет.

В кабинете повисла долгая тишина. Василий Петрович смотрел на