Раунд 2. Ты будешь моим - Кэти Эванс

Днем должна была прийти Нора и отпустить Мелани на работу, но сразу после того, как Мел принесла нам на завтрак фрукты и творог и я принялась за еду, я услышала, как подруга окликнула меня из прихожей:

– Бруки! Твои родители здесь!

Мелани отправилась открывать им дверь, а я осторожно выбралась из постели, очень внимательно прислушиваясь к своему самочувствию. Кажется, все было в порядке, нигде никакого напряжения, поэтому я прошла в гостиную и сразу же села на диван, а там уже стояли они – потрясенные, растерянные – и широко раскрытыми глазами смотрели на меня.

– Брук.

От тона, которым мама произнесла мое имя, у меня упало сердце.

В тот же миг, как только я их увидела и услышала горестный возглас мамы, я сразу поняла, что они уже все знают. Мне стало очень горько, я вспомнила их обычно радостные лица, с которыми они всегда встречали меня, и внезапно мне показалось, что они постарели на десяток лет. Но неужели новости о моем будущем прекрасном ребенке могли так их расстроить?

– Мы ожидали такого от Норы, но только не от тебя! – тихо сказала мама. О боже, они и в самом деле все знают. Но откуда?

Она подошла, села напротив меня за кофейный столик. Отец опустился на кушетку рядом с ней, скрестив руки на груди и сверкая взглядом, как он обычно делает, когда хочет приструнить своих учеников.

Они молчали несколько минут, что в данных обстоятельствах показалось мне целой жизнью, и я начала ерзать, испытывая страшную неловкость.

Я очень люблю своих родителей. И мне невыносимо тяжело причинять им боль. Я сама хотела сообщить им все эти замечательные новости при встрече, рассказать, что я очень люблю Ремингтона и у нас с ним будет ребенок. Последнее, чего я хотела, это чтобы они почувствовали себя разочарованными или отнеслись ко всему, как к трагедии, – но, видимо, так они это все и восприняли.

– Привет, мама и папа, – прервала я напряженное молчание.

Я продолжала ерзать и устраиваться, пока наконец не нашла удобное положение и, облокотившись рукой на спинку диванчика, положила голову на руку и поджала под себя ноги. Но даже и сейчас, когда я почувствовала себя более или менее комфортно, напряжение в воздухе сгустилось настолько, что его, казалось, можно было рубить топором.

– Здравствуйте, мистер и миссис Думас, – сказала Мелани. – Мне нужно сейчас бежать, чтобы отметиться на работе, поэтому я оставлю вас в вашем тесном семейном кругу. – Она посмотрела на меня, осенила крестом, будто пытаясь отогнать нечистую силу, а затем, понизив голос, прошептала: – Я вернусь в семь. Нора написала, что уже едет.

Я молча кивнула, и в комнате вновь воцарилось неловкое молчание.

– Брук! – трагически воскликнула мама. – Мы даже не знаем, что сказать.

Я тоже не знала, что можно тут сказать, поэтому выпалила первое, что пришло в голову:

– Я действительно хочу этого ребенка.

Они оба обратили на меня тот самый разочарованный взгляд, которым родители веками одаривают своих детей.

Ну и пусть! Что будет, то будет, но я не могу позволить им заставить меня испытывать стыд.

Я помнила, как умирала от стыда, когда разочаровала их, повредив колено и вылетев с соревнований. Отец говорил тогда, что настоящие спортсмены никогда не показывают своих слез, а я плакала перед всем миром. После этого я впала у них в немилость, а теперь чувствовала, что все стало еще хуже.

– Простите, что не сообщила вам раньше. Я хотела рассказать все при личной встрече, но, похоже, кто-то меня опередил.

– Это Нора, – сказала мама. – Она просто очень беспокоится о тебе. Мы все очень о тебе беспокоимся. И она говорит, что узнала об этом от кого-то другого. Как ты могла скрыть от нас такое? Позволь мне сказать, что, хотя вы обе уже взрослые, парни… они просто берут то, что им нужно, используют вас и бросают! Особенно, когда случается что-то такое… для них неприятное. Нора сказала, что этот тип – известный нарушитель спокойствия, он постоянно ввязывается в различные неприятности. Это правда?

Ее слова ввергли меня в шок. Как могла Нора так представить им Реми! И это после всего, что он для нее сделал! Если бы я не сидела, то, клянусь, шлепнулась бы прямо на задницу. На мою тупую, преданную собственной сестрой, глупую задницу.

Так-так-так! Похоже, Нора, вернувшись домой, вела себя, как паинька, изображая этакую принцессу-недотрогу, делала все, что говорили ей родители, и все это после того, как мой парень, которого она представила в таком черном свете, помог ей выбраться из полного дерьма, да еще едва не умер, спасая ее задницу!

Предательство сестры потрясло меня, буквально разрывая на части мой мозг, так что я только открывала и закрывала рот, не в силах произнести ни слова. Черт возьми, если кто и должен был знать, что за человек Ремингтон, так это именно Нора! Как она могла!

– Отец моего ребенка никакой не парень. Он мужчина. Настоящий мужчина! – Я обхватила руками живот, почувствовав нарастающую боль, возникшую под их обвиняющими взглядами. – И мы, этот ребенок и я, не собираемся доставлять вам неудобства.

Отец не произнес ни слова. Он просто сидел и смотрел на меня, как будто я была каким-то гремлином, на которого брызнули святой водой, и он вот-вот превратится в чудовище.

Я внезапно ощутила, что между нами целый континент. Как будто я стремлюсь на север, а мои родители твердо решили, что для меня лучший путь лежит на юг и что они никогда, никогда не будут счастливы, если я выберу свой путь, наперекор им.

– Но, Брук, это ведь так… безрассудно, и это так не похоже на тебя. Да ты только взгляни на себя, на что ты похожа! – воскликнула мама, в ее голосе слышалось отчаяние.

– На что? – переспросила я в замешательстве. – Что со мной не так?

И сразу прикусила язык, спохватившись. Конечно, я понимала, что выгляжу довольно дерьмово. Я почти не спала несколько дней. До смерти боялась потерять ребенка. И вообще не хотела быть здесь, одна, без Реми. Я давно не принимала душ, мое лицо распухло от слез…

– Ты выглядишь подавленной, Брук. И хватит рядиться в эти спортивные тряпки. Ты ведь больше не спринтер, поэтому надень, наконец, красивое платье, причеши волосы…

– Пожалуйста! Пожалуйста, прошу, больше не приходите сюда… не надо причинять мне боль. То, что ты говоришь сейчас… ты ведь вовсе не это имеешь в виду, ты сейчас просто растеряна и не знаешь всего. Пожалуйста, просто порадуйся за меня. Если я выгляжу подавленной, то только потому, что безумно боюсь потерять этого ребенка, которого очень хочу. Я хочу его так сильно… ты даже представить себе не можешь!

Они смотрели на меня так, будто я окончательно лишилась ума, а все потому, что я никогда до сих пор не открывалась перед ними так, как сейчас. А я сама вдруг почувствовала себя несчастной и непонятой – не понятой самыми близкими мне людьми, нелюбимой, жаждущей утешения, потому что мне было очень больно внутри. Все мои гормоны взвыли, меня обуревала жалость к себе и злость, потому что я находилась совсем не там, где мне бы хотелось находиться. Я была здесь, непонятая, осуждаемая, преданная всеми, а не там – с ним, для кого я была одной-единственной и любимой.