Павшая святыня - Мила Кейн

новости, чтобы рассказывать ей о своих днях, — огрызнулась я, прежде чем вспомнить, что должна играть свою обычную роль полубезумной пациентки.

— Хм, полагаю, это так. Думаешь о том, чтобы выбраться отсюда? Ты искренне хочешь поправиться? — спросил Блэквуд.

Я уставилась на него.

— Да. Я хочу поправиться и привести свою жизнь в порядок.

Он медленно кивнул.

В запертую дверь громко постучали, а затем раздался звук отодвигаемого засова.

— Я не помешал? — протянул глубокий голос Массимо.

Я повернулась к нему, и меня захлестнуло сильнейшее облегчение. Не думаю, что когда-либо так радовалась чьему-то появлению. Мне было страшно оставаться наедине с Блэквудом. Страшно сидеть в изоляторе. Каким-то образом мощное тело, облаченное в строгую сутану людей, которых я ненавидела, стало желанным зрелищем. Мой волк в овечьей шкуре.

Он не стал дожидаться ответа от Блэквуда и кивнул в мою сторону.

— Отец Бенедикт хочет, чтобы Катарину выпустили; он говорит, что она уже достигла предела изоляции. Ей нужно вернуться в свою комнату.

Блэквуд нахмурился и посмотрел на часы. Насколько долго этот ублюдок планировал мариновать меня здесь?

Он неохотно кивнул, но я уже была на ногах.

Подошла к Массимо, и он отступил на шаг, пропуская меня в коридор.

Задержавшись в дверях, я оглянулась на Блэквуда, который наблюдал за нами с нечитаемым выражением лица. Дверь была прямо передо мной. Руки чесались с силой захлопнуть ее и задвинуть засов. Чтобы этот ублюдок хоть раз отведал собственного лекарства...

— Пойдемте, мисс Дмитрова. Я провожу вас до комнаты. — В голосе Массимо прозвучала легкая насмешка, словно он прекрасно видел, о чем я думаю.

С усилием заставив себя отойти от двери, я пошла за Массимо по коридору. Мы миновали бронированные двери в конце и вышли в тихий, темный холл.

— Бенедикт правда это сказал? — спросила я. Мой собственный голос показался мне странным. Слишком громким после нескольких дней тишины.

— А ты как думаешь? — ответил Массимо с низким рокотом в груди.

Я напряглась.

— Что, если он что-то заподозрит?

— Он ничего не сделает. У него кишка тонка связываться с кем-то своей весовой категории. Да и мне глубоко плевать, что Блэквуд думает обо мне или о нас.

Мы подошли к лестнице, ведущей в основную часть здания. Я поежилась от промозглого холода, который, казалось, пропитал весь воздух на подвальном этаже.

— О нас? — эхом отозвалась я.

Слабость была такой сильной, что я пошатнулась на ступеньках, и Массимо подхватил меня под локоть.

— О нас. Мы же партнеры, так? Соучастники греха. — Голос Массимо был теплым, он словно обволакивал слова, придавая им порочный оттенок. Я могла бы слушать его часами, хотя, справедливости ради, изголодавшись по человеческому общению, еще и не на такое будешь готов.

— Соучастники греха. Звучит неплохо, — призналась я и удостоилась легкой усмешки.

Я никак не могла перестать разглядывать его лицо. Этот мужчина должен был воплощать в себе всё, чего я боялась. Убийца, дьявол в человеческом обличье. Беззаконный, безжалостный, смирившийся с мыслью о попадании в ад, он должен был вызывать ужас, и всё же... его лицо притягивало меня как магнит.

Мы подошли к двери моей комнаты. Мысль о том, чтобы зайти внутрь после того, как я только что выбралась из изолятора, казалась смертельным ударом. Поэтому я замешкалась на пороге. Не могла же я пригласить его на чашечку кофе.

Эй, хочешь потусоваться в моей комнате и посмотреть на мои безумные рисунки на стене?

Ага, конечно.

— Смерть Варгаса официально признали самоубийством. Так что завтра всё должно вернуться в норму: терапия и групповые занятия.

Лицо тут же вспыхнуло при мысли о последнем сеансе с Массимо, когда он притворился, что кладет мне в рот таблетки. Пальцы задрожали, когда я зарылась ими в волосы. Угх. Нужен был душ. Я чувствовала себя омерзительно, и всё же от воспоминания о кабинете Бенедикта, о том, как Массимо ласкал пальцами мой рот, кровь закипала в жилах.

Он шагнул ближе. Он тоже это вспоминал? Или действительно просто сделал вид, что кладет мне таблетки в рот, а то, как его пальцы ласкали мой язык, я выдумала? Господи, я тут и правда схожу с ума.

— Полагаю, увидимся там? — Я старалась придать голосу непринужденность, но фраза прозвучала как вопрос.

— Да, увидимся. — Его глубокий голос творил со мной что-то невообразимое.

— О! Вот. — Внезапно вспомнив о содержимом кармана, я достала помятые цветы и протянула ему. Да, они видали дни и получше, но всё равно оставались прекрасными.

— Оставь их себе, — сказал он.

— Ты говорил, что вплел бы подснежники в волосы своей мамы перед тем, как ее похоронили? — осмелилась спросить я. Это прозвучало как очень личное признание, но именно оно помогло мне меньше его бояться. У него была мать, которую он любил и по которой скорбел. У него было сердце, которое билось... когда-то, по крайней мере.

Он кивнул.

— Понимаю, почему она их любила. Они такие красивые... символ весны, пробуждения мира после зимы, начала новой жизни. Думаю, моей маме они бы тоже очень понравились. Я отнесу их ей, когда выберусь отсюда.

Он смотрел на меня, и казалось, что эти темные глаза видят меня насквозь, до самой израненной души.

Я сжала пальцы на стеблях цветов и прижала их к груди.

— В любом случае, спасибо тебе за них. Ты не представляешь, как сильно ты меня этим спас. — Слова не могли передать, как много эти цветы значили для меня в изоляторе. Его простой жест — сунуть их мне в руку перед тем, как я вошла внутрь, — в корне изменил мое отношение к нему.

— Не благодари. Я не делаю ничего, что не приносит мне выгоды. — Голос Массимо звучал настороженно. Казалось, благодарность давалась ему так же нелегко, как мне — признание того, что я в ком-то нуждаюсь.

Его слова были полны смирения и понимания. Он был настолько уверен в собственной испорченности, что автоматически отвергал любую мысль о том, что может быть не так ужасен, как сам решил.

Я со вздохом покачала головой и озвучила свои мысли.

— Не думаю, что ты настолько плох, как сам считаешь, там, в глубине души.

— Ты ошибаешься. Я еще хуже.

Ответ прозвучал категорично. От этого стало как-то грустно. В сердце творилась полная неразбериха. Без сомнения, у меня формировалась нездоровая привязанность к единственному человеку, который за последние годы отнесся ко мне как к живому существу. К единственному, кто, казалось, был на моей стороне... пусть даже он находился здесь исключительно по делу. Я так долго была одинока. Так слаба.