Марго-королева любви. - Алексей Сергеевич Фирсов

матушки Екатерины стал реальностью. Мой брат и мой муж объединились. Католическая оппозиция и протестантские полки слились в единую разрушительную силу.

— Они раскачивают страну, мадам, — голос моего любовника дрогнул, выдавая солдатский страх. — Надвигается новая гражданская война. Говорят, объединенная армия принцев готова идти на Париж.

Я мягко отстранила гвардейца, сославшись на головную боль, и отвернулась к стене. В спальне царил полумрак, и никто не мог увидеть, как мои ярко накрашенные губы изогнулись в широкой, торжествующей улыбке.

Моя изоляция потеряла всякий смысл. Пока Генрих III параноидально запирал меня в клетке, считая корнем всех зол, настоящая буря сорвалась с цепи за стенами столицы. Мой муж и мой брат — два человека, которых я презирала за трусость, но чьи судьбы были намертво связаны с моей, — наконец-то показали зубы.

Они ввергали Францию в пучину новой кровавой бойни, и я точно знала, что будет дальше. Когда заговорят пушки, а королевская казна опустеет, Генриху III понадобятся не истеричные миньоны. Ему понадобятся искусные переговорщики, способные договориться с лидерами мятежников. И тогда тяжелые засовы на моих дверях неминуемо рухнут.

Я прижала ладонь к холодному металлу золотой ладанки на своей груди.

«Слышишь, Жозеф? — беззвучно прошептала я во тьму. — Кровь снова польется рекой. Валуа начинают пожирать сами себя, и я буду смотреть на этот пир из первого ряда».

глава тридцать девятая

Глава 39. Фальшивый мир и гасконское лезвие

Осада моей спальни длилась долгие месяцы. Стража у дверей сменялась, замки лязгали, но настоящая жизнь текла за этими толстыми стенами.

Однажды ночью, когда тяжелый, душный мрак опустился на Париж, гобелен с изображением Дианы-охотницы едва заметно дрогнул. Из потайного хода, о существовании которого я даже не подозревала, бесшумно выскользнула долговязая тень.

Это был Шико.

Он не шутил и не улыбался. Его лицо, обычно скрытое под маской ленивой насмешки, было серьезным и сосредоточенным. В руках он держал темный плащ.

— Одевайтесь, мадам, — тихо бросил гасконец, подходя к моей кровати. — У меня есть лошади у Сены и верные люди. Через три дня вы будете в Наварре, вне досягаемости когтей вашего августейшего брата. Мы уходим сейчас.

Я приподнялась на локте, глядя на этого удивительного человека. Он рисковал головой — не просто должностью шута, а самой жизнью, чтобы вытащить меня из этой бархатной тюрьмы. Внутри меня шевельнулось давно забытое чувство теплой благодарности, но мой разум, натренированный матушкой Екатериной, оставался ледяным.

Я медленно покачала головой.

— Еще не время, мой друг, — ответила я, откидываясь на подушки. — Если я сбежу сейчас, я стану просто еще одной беглой пешкой, испуганной женщиной, прячущейся по темным углам. Я покину Лувр только тогда, когда Генрих сам, стиснув зубы, откроет передо мной парадные двери.

Шико долго смотрел на меня своим цепким, пронзительным взглядом, затем усмехнулся, бросил плащ на спинку кресла и исчез в стене так же незаметно, как и появился. Он понял. Мы оба знали, что политический шторм долго не продлится.

И я оказалась права.

Екатерина Медичи, великая ткачиха компромиссов, снова взялась за работу. Увидев, что объединенная армия моего мужа и брата грозит смести династию Валуа с лица земли, она поспешила навстречу мятежникам с золотом, лестью и уступками. В мае 1576 года был подписан знаменитый Эдикт в Болье, который при дворе метко прозвали «Миром Месье». Матушка залила пожар ценой невероятных унижений для короны.

Моя изоляция закончилась. Двери распахнулись. Мятежники получили неслыханные права.

Но самое смешное в этом фальшивом мире было то, как по-разному распорядились победой два главных бунтовщика.

Генрих Наваррский, мой немытый Беарнец, доказал, что под его грубоватой внешностью скрывается ум гениального тактика. Ему хватило мудрости не возвращаться в Париж. Забрав все преференции и свободы, дарованные гугенотам, он остался на Юге, наслаждаясь своей властью и подальше держась от матушкиных ядов и кинжалов. Он был в безопасности.

А вот Франсуа... О, мой глупый, тщеславный брат!

Он явился ко двору как настоящий триумфатор. По условиям мира он получил баснословный удел и новый, сверкающий титул — герцог Анжуйский. Тот самый титул, который когда-то носил нынешний король Генрих III. Франсуа вышагивал по галереям Лувра, распушив хвост, словно павлин, свято веря, что теперь он на равных с монархом.

Его триумф был омерзителен Генриху III. Король скрежетал зубами, глядя на самодовольную, изрытую оспой физиономию младшего брата, но открыто нарушить свежий мирный договор не смел.

И тогда на сцену вышел Шико.

Генрих использовал своего шута как идеально отточенный скальпель, чтобы публично вскрывать гнойники тщеславия Франсуа. Это произошло в Большой зале, при всем дворе. Франсуа, облаченный в расшитый золотом бархат, принимал поклоны придворных, когда Шико, развалившись на ступеньках трона у самых ног ухмыляющегося короля, громко зевнул и потянулся.

— Скажи-ка мне, Генрих, сын мой, — раскатисто протянул Шико, указывая огрызком яблока на новоиспеченного герцога Анжуйского. — Я всегда думал, что титул подобен плащу. Если плащ снят с плеч гиганта и наброшен на карлика, то карлик просто путается в полах и выглядит еще смешнее, не так ли?

В зале повисла мертвая тишина. Франсуа пошел багровыми пятнами.

— Что ты несешь, дурак?! — взвизгнул он, хватаясь за эфес шпаги.

— Я лишь рассуждаю о географии, Ваше Высочество! — невинно захлопал глазами Шико, ничуть не смутившись. — Вы получили Анжу, Турень и Берри. Огромные земли! Но как я ни вглядываюсь, я вижу всё ту же маленькую, дрожащую жабу, которая однажды ночью так неуклюже сползала по веревке в луврскую канаву, что едва не отбила себе королевское достоинство. Поразительно! Титул вырос, а человек в нем так и остался... недоразумением.

Миньоны короля разразились визгливым смехом. Генрих III закрыл лицо веером, чтобы скрыть мстительную, жестокую улыбку, но его плечи тряслись от хохота.

Франсуа стоял посреди залы, уничтоженный, раздавленный, превращенный в посмешище. Все его земли и новые титулы рассыпались в прах перед метким, безжалостным словом гасконца.

Я стояла в стороне, обмахиваясь черным кружевным веером, и смотрела на Шико. Наши взгляды на мгновение встретились. Я чуть заметно кивнула ему в знак восхищения. Он ответил мне легким салютом надкусанного яблока.

Мир в Болье был подписан на бумаге, но в коридорах Лувра война никогда не прекращалась. Она просто меняла оружие. И пока Франсуа