Унтерменш - Саша Сарагоса

так новый штат прислуги не хвастал ни единой молоденькой горничной. А ехать куда-то в непогоду…

Дубликат ключей пришелся кстати. В комнате горел тусклый ночник, под потолком билась ночная бабочка, в стекло — дождь. Алис спала не в постели, а на диванчике возле ширмы с китайскими цаплями, в жемчужной сорочке, не прикрывающей и колен, в позе, будто случайно задремала.

Присмотревшись, я поднял с пола раскрытый томик. Клопшток, "Мессиада". Но больше изумил выбор закладки. Впрочем, он же все объяснял.

Наша прогулка, время которой я назначил за завтраком, не состоялась. Строптивица-кузина не пришла. С того дня Алис бегала от меня, как мышь от кошки. Старалась не попадаться на глаза, а если уж случалось, то ускоряла шаг и разве не пряталась по-детски за ладошку.

Я не настаивал. Бывает.

Но на неделе ко мне заглянула мать и от имени Алис попросила прощения за некрасивую выходку и вызывающее поведение. На вопрос, почему же кузина лично не явилась, мать путано и долго плела про "женскую гордость", "застенчивость", "мужской первый шаг" и прочее. Перед тем как уйти — естественно, услышанный бред я не воспринял всерьез — вовсе заявила: "Чтоб ты знал! При первой встрече я назвала твоего отца " деревенщиной" и "неотесанным баварским увальнем". Однако это не помешало мне потом страдать ночами и выискивать его в толпе!"

Тогда я не понял, к чему мать добавила отца? Сейчас же, увидев Алис в довольно соблазнительном виде, с Клопштоком в ногах, моим фото в качестве закладки...

Алис улыбнулась сквозь сон, будто отвечая моим мыслям. Я убрал с ее лица волосы, сел рядом, осторожно спустил бретель. Обнажившаяся грудь покрылась мурашками, когда поводил пальцами вокруг соска. Общий вид и тепло кожи окончательно заглушили сдержанность и секретность.

Я открыто ласкал Алис. Она же рвано дышала, терзала в пальцах сорочку, еще больше оголяя бедра, ерзала ногами... К девушке со столь крепким сном можно было вполне заглянуть не раз и не два.

В окне сверкнула молния, следом оглушительный удар грома. Алис открыла глаза. Не завизжала, не двинулась, но вместо улыбки теперь смотрела с оцепенением всадника Боденского озера.

— N'aie pas peur, je ne te ferai rien mal[8], — успокоил я.

— Что вы себе!.. — она прикрылась подушкой. — Как здесь?.. Уходите! Я буду кричать!..

— Тш-ш-ш... Конечно будешь — от удовольствия, — гладил я её плечи, шею. — Я не хочу уходить. И ты этого не хочешь. Как от тебя можно уйти? Даже мертвый не сможет лежать, когда через стену дышит сама королева. Царица ночи. Таинственность всегда волнует, но не всем ночь так идет к лицу, как тебе. Какая кожа… Чистый шелк. Мне нравится. Ты везде такая нежная?

Дрогнувшее дыхание и дрогнувшие ноги, едва запустил руку под подол, — все шло как обычно. Тем неожиданней вдруг блеснули ножницы. Зажаты ли они были в руке или спрятаны поблизости, под подушкой, — не знаю. Чудом заметил их в последний момент.

Плечо прожгла боль, стало не до миндальничания. Стерва бросилась в ванную комнату и заперлась там. Выбить хлипкий замок не составило труда. Выволочь и разложить на полу девицу тоже.

Она визжала, царапалась, кусалась, как взбесившаяся, и я перевернул ее на живот.

Сначала хотел просто успокоить, прояснить недоразумение — ведь не сентиментальный французик, разгадывать женские ребусы умею. Но полуголое девичье тело подо мной билось слишком волнующе...

Рука сама потянулась к ремню.

В какой-то момент выкрики на немецком сменило неясное задыхание. При этом Алис перешла не на привычный французский, я мог присягнуть.

Меня вдруг отбросило в сторону. Отец поднял Алис и скорее вытолкал в дверь.

— Ты что творишь! Хочешь, чтобы мать поднялась сюда?! Я закрываю глаза на твои выкрутасы, шляешься где-то, являешься под утро, пол винного погреба вылакал, дымишь на каждом углу... Но вот это… — он в ярости тыкал в кровь на паркете, хотя кровь была моя. — Это низко. Это не по-мужски. Это сверх!

— Она не француженка, — оттолкнул его я.

— Она прежде всего женщина! — вновь набросился отец, но сдержаннее. — Так нельзя, Леонхард. Начинать мирную жизнь с такого?.. Я сам воевал, сам терял друзей, видел кровь, как сходили с ума. Хватило, всего хлебнул. Но меня держала семья, жена, ребенок. Я права не имел выплескивать на них окопную грязь...

— Я даже в коме русский лай от французского отличу! Что это было? Я задал вопрос. Отвечать!

Отец встрепенулся, будто прижег ему меж лопаток.

— А я не на допросе, чтобы отвечать! — рявкнул он. — И не солдат, перед тобой пресмыкаться, это ясно?! Требует он... Щенок! Чтобы что-то требовать, надо что-то из себя представлять, а не шататься тут в окровавленной майке и.… с расстёгнутой ширинкой.

— Не скажешь ты, я из нее выбью.

— Только тронь!.. — прорычал отец. — Иди проспись!.. Завтра поговорим.

5

В углу кабинета строго шли напольные часы. Безвкусное старье с луной в полциферблата раздражало тиканьем. Когда пробило одиннадцать, думал, что одиннадцать гвоздей вбили через уши в мозг. Двенадцатый гвоздь — хлопок массивной дверцей сейфа.

— А еще громче нельзя? — не выдержал я. Потер виски.

Отец, глянув в мою сторону, покачал головой, покопался в ящике секретера. Ко мне подошел со стаканом воды и таблетками:

— Давай-давай. Это аспирин.

Себе он тоже положил что-то под язык, запил. Вернувшись за стол, закрыл глаза и сунул руку под левую подмышку, тяжело выдохнул. По изрядно помятой физиономии, свербящей над ворохом бумаг лампе и дымящейся чашке было видно — спать отец так и не ложился. Ещё пришло на ум, почему ночью он так скоро примчался — спальня Алис находилась этажом выше кабинета. Неудивительно.

— Да, сынок... Думал, ты меня уже ничем не удивишь...

— Дальше. Нотации пропустим, — поморщился я. Плечо пульсировало и ныло. — Почему она говорит по-русски — остановились на этом, если ты забыл.

Отец приоткрыл глаз:

— Сам как думаешь?

— Пас, — бросил я.

Меньше всего сейчас хотелось играть в шарады. Впрочем, кое-какие мысли все же были. К примеру, эмигрантка. Поза, осанка, взгляд... Правда те эмигранты, с которыми общался я, виделись более достойными представителями своей крови. В отличие от полудикого большинства, они осознавали, что сделали большевики с их родиной, и что этому кто-то должен был помешать.

— Дальше, так дальше... — отец громче дышал, чем говорил. — Как-то под Рождество мы катались на лыжах. Молодость — она такая... Кураж, спор, кто быстрее, и что с того, что склон крутой? Друзья подзуживают, девушки хихикают... В общем, колено мне собирали по