Грязный Цербер - Виктория Сталь

пола. Невеста не должна делать это сама во избежание порезов, которые испортят товарный вид».

Эля замерла. Товарный вид. Волосы на её теле были проблемой для товарного вида. Она медленно перевела взгляд на ширму. За шёлком было тихо, неестественно тихо. Герман не двигался. Не дышал, казалось. Но она знала: он слышит каждое слово.

— Дальше, — сказала Эля сквозь зубы.

— Пункт второй. «Обработка кожи смягчающим маслом. Зоны: всё тело. Невеста должна быть полностью обнажена. Исполнитель: прислуга женского пола».

— Дальше.

— Пункт третий. «Осмотр зубов, дёсен и ногтей на предмет гигиенического состояния. В случае неудовлетворительного состояния провести чистку. Инструменты прилагаются».

— Это всё?

— Да, госпожа. Три пункта. Но я... — Марта подняла на неё глаза, полные слёз. — Я не хочу этого делать. Вы мне как дочь уже. А они заставляют меня... как будто вы не человек, а лошадь на продажу. Но если я не выполню, меня выгонут. Или хуже. И к вам приставят другую прислугу. Ту, которой будет всё равно.

Эля смотрела на неё. Марта плакала. Марта, которая пятнадцать лет служила Клану, которая пережила трёх церберов, которая видела вещи и похуже, плакала из-за того, что ей приказали побрить пленницу. Потому что это было унизительно. Для них обеих.

— Делай, — сказала Эля.

— Госпожа...

— Делай. Я не хочу, чтобы тебя наказали. И я не хочу, чтобы ко мне приставили кого-то другого. Давай покончим с этим.

Марта вытерла слёзы краем фартука, кивнула и принялась готовить инструменты. Она разложила на тумбочке бритву в футляре, помазок, мыльную пену в баночке, стопку тёплых полотенец. Движения её были механическими, отработанными, как будто она делала это сотни раз. Но пальцы дрожали.

— Раздевайтесь, госпожа. Пожалуйста. Я постараюсь быстро.

Эля встала с кровати и начала расстёгивать пуговицы. Сначала платье, серая шерсть, которую Марта принесла ей на прошлой неделе. Затем нижняя рубашка. Чулки. Она стояла посреди комнаты, обнажённая, и смотрела в стену. Не на Марту. Не на ширму. Просто в стену. В трещину на потолке, которая тянулась от люстры к углу. В паутину, которую Марта так и не убрала, потому что боялась стремянки.

_____

За ширмой Герман замер.

Он сидел на своём стуле, положив руки на подлокотники, и смотрел в стену с надписью «Я ЗНАЮ». Но он не видел эту надпись. Он слушал. Слушал каждое слово, каждый шорох ткани, каждый вздох.

«Полное удаление волос с тела невесты». «Товарный вид». «Невеста должна быть полностью обнажена».

Он закрыл глаза. Перед внутренним взором встала картина: она, обнажённая, лежит на кровати, а над ней склоняется Марта. Бритва скользит по коже. Масло втирается в плечи, в спину, в бёдра. И всё это по приказу человека, которого он никогда не видел, но уже ненавидел так, как не ненавидел даже того, кто изуродовал ему лицо семь лет назад.

Имплант на шее запищал, часто, тревожно, с перебоями. Он чувствовал, как внутри поднимается волна, горячая, слепая, животная. Ярость. Чистая, концентрированная ярость. Он представил, как завтра в эту комнату войдёт Романов. Как он будет смотреть на неё, на её тело, которое подготовили по его же инструкции. Как он будет оценивать, ощупывать взглядом. И представлять. И хотеть.

Герман сжал подлокотник. Дерево жалобно скрипнуло. Он почувствовал, как перчатка намокает, волдыри на разбитых костяшках лопнули, и кровь потекла по пальцам. Боль отрезвила, но не успокоила.

«Товарный вид». Она не товар. Она Элеонора Белозёрская. Девчонка, которая пыталась сбежать через окно. Которая заставила его стоять на коленях. Которая пьёт чай из гранёного стакана и говорит, что это не ему. Которая обещала показать ему «настоящую себя». Которая три дня назад лежала в бреду, а он сидел рядом и держал компресс. Которая схватила его за руку и не отпускала, а он терпел разряд, потому что не хотел делать ей больно.

И вот её готовят. Бреют. Мажут маслом. Как курицу перед запеканием. Как лошадь перед аукционом. Как вещь.

Он сжал подлокотник сильнее. Дерево пошло трещиной, длинной, от края до края. Имплант пищал не переставая. Контракт фиксировал нарушение за нарушением: агрессия, мысли об убийстве члена Клана, неконтролируемая ярость. Но он не обращал внимания. Он думал только о ней. О том, что она сейчас чувствует. О том, через что ей пришлось пройти, и через что ещё предстоит пройти завтра.

Он слышал, как Марта взбивает пену. Слышал звон бритвы о край таза. Слышал, как Эля задержала дыхание, когда холодная сталь коснулась её кожи, сначала на голенях, потом выше, на бёдрах. Он слышал, как она выдохнула, длинно, с присвистом, когда всё закончилось.

— Повернитесь, госпожа. Нужно обработать маслом.

Шорох простыней. Мягкий, влажный звук, масло втирали в кожу. Запах ромашки пополз по комнате, просочился сквозь шёлк ширмы. Тёплый, успокаивающий, почти издевательский в своей нежности.

— Всё, госпожа. Осталось только... там.

— Давай.

Герман сжал подлокотник так, что дерево хрустнуло. Он почувствовал, как щепка впилась в ладонь сквозь перчатку. Неважно. Больно, неважно. Он думал о том, что эта процедура, это унижение, этот список, всё это было лишь прелюдией. Завтра Романов будет смотреть на неё. Завтра Романов будет трогать её, может быть. Завтра всё решится.

И он будет стоять у двери и ждать. Ждать момента. Ждать сигнала. Ждать приказа.

— Готово, — сказала Марта. — Можете одеваться.

Шорох ткани. Шаги. Дверь открылась и закрылась.

В комнате воцарилась тишина.

Герман разжал пальцы. Подлокотник был сломан, деревянная щепка, острая и длинная, впилась в перчатку. Он вытащил её и отбросил в сторону. На перчатке расползалось тёмное пятно. Он посмотрел на него и почувствовал что-то странное. Не боль. Не ярость. Облегчение. Рана означала, что он жив. Что он чувствует. Что он всё ещё человек, несмотря на намордник, несмотря на имплант, несмотря ни на что.

— Чай готов, — раздался её голос.

Эля стояла у стола, уже одетая, и наливала чай в два стакана. Как будто ничего не произошло. Как будто её только что не унижали по списку. На её лице не было слёз, только лёд. Только та самая броня, которую они оба научились носить за этот месяц. Но он заметил: пальцы, державшие чайник, дрожали. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно.

Он вышел из-за ширмы. Взял стакан. Их пальцы не соприкоснулись, между ними всегда было расстояние, предписанное контрактом, но он почувствовал тепло, исходящее от стекла. Чай был горячим. Она налила ему первому. Себе потом.

— Садись, — сказала она.

Он сел на край кровати. Она села рядом, не близко, но и не так далеко, как раньше. Между ними поместился бы ещё