Пятая зона пульса - Юля Артеева

бы договориться на то, чтобы заниматься с Никитой после окончания смены.

Ощущая колоссальную неловкость, я мотаю головой:

— Нет, ты что. Мы… у нас все хорошо, правда.

— Окей. Но знай, что такая опция есть.

Я улыбаюсь и поддразниваю:

— Потрясающая прямолинейность. Прям как тогда, когда ты сказал, что есть опция провести вместе ночь.

Леша хмыкает и игриво приподнимает брови:

— И это все еще так. Не передумала?

— Точно не сегодня.

— А когда? Завтра?

— Леш! — пытаюсь добавить укора в голос, но мне слишком смешно. — Ты можешь чуть меньше говорить о сексе?

— Ты первая начала! — восклицает тоже со смехом. — И нет, не могу. Я тебя хочу, не вижу смысла это скрывать. Но вообще-то я как раз хотел это обсудить.

Насторожившись, я хмурюсь и уточняю осторожно:

— Что?

— Наши отношения. Как ты их видишь. Я уже говорил, что рассчитываю на эксклюзив.

— Это значит… — пытаюсь подобрать слова, но почти на физическом уровне чувствую, как тяжело это мне дается, — что мы будем спать только друг с другом?

— Нет, Ника. — Леша улыбается и касается моей щеки, большим пальцем по своему обыкновению обводя мои губы по контуру. — Это значит, что я, конечно, уже практически мечтаю о сексе с тобой, но ты интересна мне вся. Отношения. Знаешь такую штучку? Когда люди становятся парой.

— Ты… — мой голос хрипнет, и мне приходится прочистить горло. — Ты хочешь, чтобы я была твоей девушкой?

— Да. Тогда ведь ты мне дашь?

Замираю на мгновение, но, к счастью, тут же понимаю, что Погодин шутит, и хихикаю нервно.

Отвечаю:

— Шансы определенно повышаются, да.

— Отличные новости. Едем ко мне прямо сейчас? — Заметив выражение моего лица, смеется и поспешно сообщает: — Шучу! Я не скот, Ника, я тебя слышу. Буду ждать.

— И стирать руки в кровь?

— Определенно! Видишь мозоли? Все из-за тебя.

Леша демонстрирует мне ладони, и мы смеемся вместе. Он подается вперед и целует меня в губы коротко.

Произносит, отстраняясь всего на пару сантиметров:

— Завтра у нас концерт, а в пятницу мой друг отмечает день рождения. Пойдешь со мной?

— Друг?

— Да, Артем. Еще более прямолинейный, чем я, но он хороший парень. Хочет с тобой познакомиться.

— Ты ему обо мне рассказал? — продолжаю недоумевать.

Леша очень близко, я чувствую запах хлорки, но даже через него улавливаю то, как пахнет его кожа. Приятно и очень притягательно.

— Рассказал. Ему нравятся мои влюбленные глаза, когда я читаю твои сообщения.

— Влюбленные? — повторяю эхом, пялясь на его губы.

Погодин кивает коротко и наконец снова целует меня. На этот раз долго, нежно, очень чувственно. Мне так нравится его вкус, что я позволяю себе полностью раствориться в ощущениях и забыть обо всех проблемах. Весь мир сужается до этого поцелуя. До наглого языка, до настойчивых ладоней. Когда Леша ныряет под мою футболку и пробегается пальцами по ребрам, забываю как дышать. А когда сжимает мою грудь, выдаю протяжный и очень искренний стон. Боже, не знала, что она у меня такая чувствительная.

— Еще раз обратишься ко мне «Алексей» и на вы, выпорю, — бормочет сбивчиво, оставляя влажный поцелуй на шее.

— Алексей, — выдыхаю тут же. — Вам это нравится?

— Провокаторша какая…

Я смеюсь и тут же вскрикиваю, когда он прикусывает нежную кожу. Пытаюсь сфокусироваться на Лешином лице, но вокруг такой густой и горячий морок, что у меня едва получается.

Шепчу:

— Я согласна. На эксклюзивные отношения. И на концерт. И на день рождения.

— Мне нравится, когда ты соглашаешься.

Улыбаюсь, и Погодин снова меня целует. Даже если у нас ничего не получится, я сберегу в памяти эти горячие поцелуи и то, как теряла голову в его руках. Наверное, иногда этого достаточно.

Глава 29

Леша

— Ну что, мамку забоялся? — спрашивает папа и разражается громогласным хохотом, едва только садится ко мне в машину.

Я улыбаюсь, пожимаю протянутую ладонь и обнимаю его.

Уточняю спокойно:

— Твой мерин где?

— В сервисе.

— Тебе на работу нужно? Я приехал помочь.

— Помогатор, блин, — хмыкает отчим. — Думаешь, не понимаю, что ты при маме разговаривать не захотел?

— Да я вообще не особо понимаю, к чему этот разговор, — выделяю последнее слово интонацией, пока выезжаю со двора. — Но да, при маме не хочу, она слишком эмоционально реагирует.

— Она переживает.

— Пап, меня тошнит от того, что все за меня переживают. Я устал.

Я не хотел, но фраза выдает какое-то глубинное отчаяние и звучит надрывно. Отчим тоже это слышит, поэтому боковым зрением я вижу, как он поворачивается и останавливает на мне внимательный взгляд.

Помолчав, выдает тихим басом:

— Я с ней поговорю.

— Спасибо.

— Но буду рад, если расскажешь, как у тебя дела. Честно расскажешь.

Чувствую, как меня немного отпускает, и выдыхаю. Скосив глаза, замечаю, что и папа, развалившийся в кресле, выглядит расслабленным. У нас было несколько не самых приятных бесед, но в целом из всей семьи он трепал меня меньше остальных. Пока мама сходила с ума от того, что я просрал свою спортивную карьеру, он продолжал верить в меня и говорил, что я должен оттолкнуться от дна и выплыть самостоятельно. Так и вышло.

Я говорю:

— Все хорошо, правда. Работаю. Дядя Вадим, наверное, тебе рассказывал. — Папа молчит, и я интересуюсь с небольшой долей иронии: — Рассказывал же?

— Он за тобой не следит, если ты об этом. Но да, мы общались, Вадик сказал, что к тебе самая плотная запись, и ты его лучший тренер.

— Лестно.

— Как с универом?

— Восстанавливаюсь, выдали список задолженностей. — Помедлив, добавляю нехотя: — Есть инсайдерская инфа, что ректор хочет от меня… ну, если не медалей, то каких-то результатов.

— В плавании?

— Ну не в беге же, пап.

— Бегаешь ты тоже неплохо, — усмехается он.

Мне не до конца понятно, он реально имеет в виду мои спортивные навыки или то, что я сбежал в другой город, поэтому молчу.

Отчим тем временем кряхтит и вертит головой вокруг себя.

Ворчит:

— Что за машина, сидишь как в спичечном коробке.

— Привык к своему танку, тебе теперь везде мало места.

— Еще хрен сядешь, жопа как будто по асфальту скребет!

Я хмыкаю:

— Это ты мне ее подарил, не жалуйся.

— Кстати, кого ты тут возил, что кресло к бардачку притерлось? Кого-то очень миниатюрного?

Мне становится смешно от того, что, видимо, ради этого вопроса все и задумывалось. И задан он, честно говоря, практически ювелирно. Особенно учитывая неповоротливость отчима не только в пространстве, но и в задушевных беседах.

Но я всегда был прямолинейным, честность давалась мне очень легко,