Порочный принц - Лили Сен-Жермен

внезапной острой боли, из моих ноздрей хлещет кровь, и на мгновение мне не слышно ничего, кроме статического гула.

— Эй! — слышу я протестующий мужской голос.

Ром. Это Ром. У меня все еще звенит в ушах, и его голос раздается откуда-то издалека. Как будто я под водой. Как будто я тону. Ничего не вижу. Ничего не вижу. Это похоже на кошмар, который снится мне почти каждую ночь. Кошмар, в котором тону я, а не Аделина, и Ром Монтекки сжимает в кулак мои волосы, удерживая меня под водой, пока я не сделаю вдох и мои легкие не зальет холодной водой.

— Оставь ее в покое! — ревет Ром.

Странно.

Разве это не Ром должен был меня бить? А не защищать? Разве моя боль не доставила бы ему удовольствие?

У меня нет времени об этом подумать, поскольку я чувствую, как меня хватают за горло чьи-то руки и куда-то тащат.

— Не трогай ее. Не трогай ее, мать твою!

Пальцы в перчатках сжимают мне щеки, заставляя открыть рот. Я пытаюсь стиснуть зубы, закрыть рот, но, кем бы ни был этот парень, он слишком силен, а я слишком накачана наркотиками, чтобы быстро среагировать. Межу моими зубам протискивается что-то холодное и металлическое. Я не понимаю, что это, пока не слышу щелчок.

— Пистолет!? — кричит Ром, и в тот же момент я понимаю, что да, у меня во рту пистолет. Револьвер. Щелчок — это взведенный курок.

«У меня во рту заряженный пистолет».

Я скулю в холодный, скрежещущий по моим зубам ствол и пытаюсь сдержать рвотный позыв.

«Почему я ничего не вижу? Я что, ослепла?»

— Ты суешь ей в рот пистолет? — эхом разносится по тесной комнате голос Рома.

Я отчаянно пытаюсь дышать ровно. Я никогда раньше не задумывалась о том, каков на вкус ствол пистолета, но даже если бы и задумалась, то не смогла бы представить себе такого. Металл холодный и, когда мой похититель проталкивает его меж моих губ, он отвратительно клацает мне по зубам. Я чувствую во рту маслянисто-металлический привкус и впервые поражаюсь тому, насколько вкус оружия похож на вкус крови.

— Господи, оставь, блядь, ее в покое, — сквозь стиснутые зубы цедит Ром. И я слышу нотки паники в голосе, который до этого был спокойным.

Какое уж тут спокойствие. Только не здесь. Сейчас мы в диких условиях. Пистолет внезапно исчезает у меня изо рта, и я судорожно вдыхаю воздух, даже не подозревая, что мне так его не хватало.

Мне на горло снова ложится чья-то рука. Я быстро моргаю, почему я ничего не вижу? Я изо всех сил пытаюсь собраться с мыслями, чтобы понять, что происходит.

На ресницах какая-то ткань. У меня снова завязаны глаза, материал эластичный и податливый. Вот почему я ничего не вижу. Я хочу сопротивляться, пинать и царапать эти грубые, сжимающие мое горло руки, но даже дышать очень тяжело. Всю свою энергию я вложила в тот единственный удар и теперь вот-вот снова потеряю сознание.

Мои молитвы услышаны, руки меня отпускают. На долю секунды я зависаю в воздухе, а затем приземляюсь на что-то твердое и плоское, ударившись об него затылком. Та миллисекунда, пока я парю в воздухе, пока падаю, как в замедленной съемке, похожа на блаженство, и с моих губ срывается стон облегчения. Руки моего похитителя больше меня не сжимают. Но мое падение прерывает твердая поверхность того, что кажется столом, выбивая из меня дух. Я лежу в неуклюжей позе, мои ноги согнуты в коленях и свисают с края того, что, по всей видимости, является столом или столешницей. Собрав все оставшиеся силы, я поднимаю руки к лицу и срываю с глаз повязку.

Мое горло тут же снова обхватывает чья-то рука, и я замечаю черты (или, скорее, отсутствие черт) человека, перекрывшего мне кислород. Теперь он одет по-другому: на нем черная толстовка с надвинутым на голову капюшоном, под ней все еще черная балаклава. Капюшон отбрасывает тень на его лицо, и я не могу разглядеть ни черт лица, ни цвета глаз, виднеющихся сквозь отверстия в плотной ткани, ни формы его головы. Ничего. Я перевожу взгляд на его вытянутую руку, на ту, что не сжимает мое горло, и вижу в ней пистолет. Он направлен в угол, откуда доносился голос Рома.

Меня хватают за запястья, отводят их мне за голову, и секундой позже я чувствую, как на них смыкается тяжелый металл. Я пытаюсь пошевелить руками, но они словно прикованы наручниками к столешнице. Здесь так темно, что я едва могу различить что-то, помимо смутных очертаний.

Я поворачиваю голову, пытаясь разглядеть фигуру в углу.

— Трахни ее, — раздается низкий, искаженный голос парня в толстовке. Он смотрит на фигуру в углу.

Он смотрит на Рома.

Голос моего похитителя неестественно низкий, как будто под черной маской у его рта находится что-то, меняющее звучание. Это нечто среднее между хрипотцой Кристиана Бэйла в «Бэтмене» и скрипучим преобразователем голоса убийцы из фильмов «Крик». Возможно, услышь я его по телевизору, он не показался бы мне таким страшным, но это ведь не фильм, так? Это реальная жизнь. Это происходит наяву. Это не выдумка и не кошмар, от которого можно очнуться.

Это суровая, жестокая правда, и дальше будет только хуже.

— Трахни ее, или это сделаю я, — повторяет низкий голос.

Где-то глубоко у меня в животе зарождается вопль и наполняет комнату. Трахни ее. Конечно, я прикована к столу и не могу сбежать. Конечно, у меня все лицо в крови, и я кашляю каждый раз, когда она попадает в носовые проходы и стекает по горлу. Конечно, на мне одежда, которую дал мне Ром, а сам он стоит в углу в одних боксерах. Конечно.

Ром придвигается к столу.

— Я не буду ее трахать, — бросает он. — И ты к ней не прикоснешься.

В следующий момент происходят три вещи, после которых я понимаю, что все обстоит не так, как я себе представляла. Во-первых, Ром бросается на парня в толстовке. Во-вторых, раздается оглушительный выстрел — парень в толстовке стреляет в Рома, который с грохотом отлетает к стене и сползает на пол, оставляя за собой маслянистую красную полосу.

Нетнетнетнетнет.

В ушах у меня гремит от внезапного выстрела, тембр головореза переходит в ровный звон, от которого у меня стучат зубы и всё остальное заглушается статическим жужжанием. С меня срывают джинсы (джинсы Рома), и я снова оказываюсь обнаженной ниже пояса. Псих в маске не утруждает себя тем, чтобы