Неподходящий жених - Наталья Нестерова

Ничего сказать я не успела, потому что в палату вошла медсестра. Девушка несколько странная. Я бы сказала так: по должности медсестра, а по внешнему виду врач рангом не ниже завотделением. Столько в ней было строгости и значительности! Потом противоречие разрешилось: Руслан мне сказал, что девушка учится в медицинском институте, а медсестрой в клинике подрабатывает. Ясно: заранее тренирует командный голос и начальственный вид.

Девушка-полудоктор показала пальцем на загипсованную ногу Руслана и мою надпись на ней:

— Безобразие! Что за вольности?

Следом ее взор остановился на тумбочке Руслана, опять ткнула пальцем:

— Кто принес салаты? Салаты не разрешаются! Читайте список дозволенных продуктов в холле!

Я покорно убрала пластиковые баночки с салатами в пакет, чтобы потом снова вытащить и отдать другу. Медсестра раздала градусники.

— Извините! — обратилась я к ней. — Можно вас спросить как медработника? Бывают ли у девушек обмороки? Или у женщин?

— У кого обмороки? У вас? Вам надо срочно обследоваться!

— Не у меня. Вопрос чисто теоретический. Сформулирую его точнее. Какого рода физиологические процессы в организме женщины могут вызвать обморок?

У медсестры сделалось лицо, как на экзамене, когда точно знаешь, что читал ответ на вопрос, и мучительно пытаешься его вспомнить.

— Например… например… При резком перепаде артериального давления! — облегченно вздохнув, вспомнила отличница.

— Я могу подтвердить про обмороки! — вдруг поднялся с кровати сосед Руслана по палате.

Дядечка лет пятидесяти — шестидесяти, он уже давно, не стесняясь, прислушивался к нашему разговору. А теперь встал и подошел ближе. У Ивана Матвеевича, так его звали, были сломаны плечо и ключица. Поэтому рука на какой-то замысловатой подставке, прикрепленной с груди, покоилась высоко поднятой, почти как в пионерском салюте.

— У меня протез! — первым делом заявил Иван Матвеевич и для убедительности, наклонившись, постучал здоровой рукой по колену.

Раздался глухой звук, будто от ударов по пластиковой столешнице.

«Во везет! — подумала я. — Мало ему костяной ноги, так он еще и руку сломал!»

— Протезы бывают разные, — продолжал Иван Матвеевич. — Импортные, роскошные, с мягкими вставками-прокладками, которые не натирают. Но дорогие! А бывают дешевые, то есть бесплатно их выдают. И так культю натирают! До кровавых мозолей! Приемник, куда культю засовываешь, из дубовой негнущейся кожи сделан.

— При чем здесь протез? — послышалось с другой кровати.

Ее обладатель встал на костыли и приковылял к нам. Всего в палате было четыре койко-пациента, включая Руслана. Оказывается, все они заинтересовались нашей дискуссией. Четвертый, как и Руслан, был не ходячим, с подвешенной ногой, он попросил говорить погромче, потому что устал тянуть шею.

— Протез — принципиально, — возразил Иван Матвеевич. — Откуда у меня деньги на импортный костыль?

На этот вопрос никто ответить не мог.

— Вот то-то же! — правильно истолковал наше молчание Иван Матвеевич. — Значит, получаю я новый протез в прошлом году. А у меня сын Мишка, двадцать два года, тогда двадцать один было, только из армии пришел.

— Матвеевич! — опять перебил больной на костылях. — Куда тебя уносит? Ты о чем рассказываешь?

— Я правильно повествую! Вот девушка тоже обстоятельно излагала. Куда нам спешить? В больнице, как в армии, — солдат спит, а служба идет.

— Мне вечерние инъекции еще делать, — подала голос медсестра, но из палаты не вышла.

— К отечественным протезам, — продолжил Иван Матвеевич, — я давно приноровился, ведь ногу мне в семьдесят четвертом оттяпало, в депо работал…

— Знаем! — хором откликнулись три других пациента.

— Ты уже рассказывал!

— Пять раз!

— Меняй пластинку!

— А как размягчать дубовую кожу протезной манжетки, рассказывал? То-то же! Слушайте, пока живой. И не дай бог, конечно, чтобы пригодилась эта наука! Чтобы кожу размягчить, надо подержать ее в кипятке! Вот!

— Вообще-то, — уныло напомнила я, — мы про девушек и обмороки говорили.

— Будут девушки! — заверил Иван Матвеевич. — Познакомился Мишка с одной. То да сё — танцы, шмансы, обжимансы. И приглашает он ее, как созрело, к нам домой. Нас с матерью быть не должно, на дачу собирались. Но дождь зарядил, решили остаться, в последний момент передумали. Сидим с матерью, телевизор смотрим. Тут Мишка с девушкой приходит, мы не слышали, как он дверь открыл. А квартира у нас: входишь — коридор, — Иван Матвеевич, объясняя планировку, рубил здоровой рукой воздух. — Прямо — комната, другая, справа — ванна с туалетом, слева — кухня. Из коридора кусок кухни хорошо просматривается. И что видит Мишкина девушка, сделав три шага вперед по коридору? На газовой плите стоит большой бак, а из него торчит человеческая нога! Кипит, варится! Это я манжетку размягчал!

Наш дружный хохот залпом бухнул в палате и раскатился разноголосым гоготом. Иван Матвеевич был железнодорожником, а не артистом, поэтому не знал, что в смех не говорят, надо дождаться тишины. И ничего смешного Иван Матвеевич в той ситуации не видел. Я замахала руками: подождите, не говорите, не слышно — Ивану Матвеевичу; хватит смеяться, дайте дослушать — остальным.

— Мы-то с матерью сначала не поняли, в чем дело, — продолжал Иван Матвеевич. — Прибежали на шум, в коридоре лежит девушка, вся в обуви, рядом сын топчется.

— Без обуви? — переспросил Руслан.

— Я же говорю! Она свалилась на полку с обувью, ботинки посыпались на нее и вокруг. Один прямо ей на нос угодил, может, от запаха и очнулась. А что видит? Я без протеза был, на одной ноге прискакал. Глянула, сердешная, на мою культю и так жалобно запищала: «Отпустите меня, пожалуйста!» Мишка головой покрутил, сообразил, от чего девушка в обморок свалилась. «Не пугайся! — говорит. — Это папа свой протез улучшает, кипятит». Но она-то решила, что к людоедам попала! Соображение заклинило. На полу валяется, ботинок к груди прижимает, глаза таращит и умоляет отпустить ее. И цветом лица она была… ниже среднего, вы правильно про обморочных отмечали. Мишка с матерью ее кое-как подняли, все объяснили, на кухню сводили, показали, что нога — искусственная. Только девушка от… от…

— Потрясения, — подсказала я.

— Точно, от потрясения, так и не оправилась. Все домой просилась, чтобы отпустили ее, позволили уйти, будто мы насильно ее держали. Мишка на меня глазами стреляет: не мог ты, батя, в другое время свои протезы варить? Да разве мы знали? Не по злобе сыночку всю малину испортили.

— А я крови боюсь! — вдруг заявил больной на костылях. — С детства не могу видеть. Несколько раз было: палец кто порежет, бровь разобьет, я увижу и — брык — отключаюсь.

— Хоть и не девица трепетная, — не без вредности заметила я Руслану.