Фея Альп - Элизабет Вернер

– Я так боялся, что увижу вас важной дамой, – откровенно сказал он. – Вы не стали ею, слава богу!

Эта немножко неловкая фраза была сказана так от души, что Эрна расхохоталась прежним веселым детским смехом.

Вальтенберг сначала с удивлением смотрел на их дружескую встречу и окинул Рейнсфельда недобрым взглядом; но, очевидно, осмотр дал благоприятные результаты. Этот доктор в куртке и войлочной шляпе, с неловкими, наивными манерами был неопасным человеком, и именно непринужденность его обращения с Эрной служила лучшим доказательством того, что здесь дело шло только о невинной дружбе детских лет. А потому Вальтенберг очень любезно отнесся к Рейнсфельду, когда тот был представлен ему.

– Мы только что пришли, – сказал Рейнсфельд после обычных приветствий, – и сперва совершенно не заметили вас среди веселой сутолоки на лугу. Однако куда это девался Вольфганг? Я привел с собой вашего будущего родственника, фрейлейн. Вольфганг, куда ты запропастился?

Звать было излишне: Эльмгорст стоял в каких-нибудь пятидесяти шагах, не сводя глаз с их группы. Очевидно, он не хотел подходить и только теперь приблизился медленными шагами, причем Бенно не мог не удивиться тому, как холодно поздоровались «родственники». Вольфганг церемонно поклонился, а Эрна вдруг стала так холодна и сдержанна, точно эта встреча была ей менее всего желательна.

– Я думала, вы сегодня будете в Оберштейне, – сказала она, – вы упоминали об этом вчера, господин Эльмгорст.

– Да я и был там, у Бенно, он уговорил меня идти с ним сюда.

– Чтобы он увидел настоящий костер в Иванову ночь, – вставил Бенно. – В Оберштейне тоже зажигают костер, но там собираются вся деревня со всей детворой, рабочие с железной дороги, инженеры и множество приезжих из Гейльборна; прекрасный древний народный обычай превратился в шумное представление для иностранцев. Только здесь, на Волькенштейне, можно увидеть настоящую жизнь горцев во всей неприкосновенности. О, да это Зепп! Как дела, старина? Да, и мы здесь! Вы недолюбливали нас в этот день, я это знаю и потому никому не заикнулся в Оберштейне о том, что собираемся прогуляться на гору. Но уж нас-то вы примете, то есть вот того чужого господина и господина инженера, потому что мы с фрейлейн здесь свои.

– Да, вы наши! – торжественно подтвердил Зепп. – Без вас и праздник был бы не в праздник.

– Я протестую против того, чтобы на меня смотрели как на совершенно чужого, – сказал Вольфганг, – я уже три года живу в горах.

– Но в постоянной борьбе с ними, – несколько насмешливо заметил Вальтенберг. – Едва ли вам дадут за это права туземца.

– Нет, разве что права завоевателя, – холодно сказала Эрна. – Господин Эльмгорст, еще только приехав сюда, хвалился, что завладеет царством феи Альп и закует ее самое в цепи.

– Вы видите, что это не была пустая похвальба, – отпарировал в том же тоне Вольфганг. – Мы победили гордую владычицу гор. Это недешево обошлось, она так хорошо укрепилась в своих скалах и лесах, что нам пришлось отвоевывать каждую пядь ее владений, и все-таки мы победили ее. Осенью будут закончены последние постройки, а весной через всю долину уже пойдут поезда.

– Жаль прелестной долины! – сказал Вальтенберг. – Она утратит всю свою красоту, когда ею завладеет пар и резкий свисток локомотива нарушит величавый покой гор.

– Ну что ж, – пожал плечами Вольфганг, – нельзя руководствоваться такими поэтическими соображениями, когда проводишь для мира новые пути сообщения.

– Для вашего мира! Вы со своим паром и железными дорогами уже давно стали господами Европы. Скоро придется уезжать куда-нибудь на океанские острова, чтобы найти тихую долину, в которой можно было бы помечтать без помех.

– Совершенно верно, если мечтание составляет единственную цель вашего существования. Наша цель – работа.

Эрнст закусил губы. Он видел, что Эрна слушает, и не мог стерпеть, чтобы ему читали наставления в ее присутствии. Он снова вернулся к своему небрежному тону аристократа, которым уже при первой встрече старался сбить спесь с «карьериста».

– Это все тот же старый спор, который мы вели с вами в зимнем саду у господина Нордгейма! Я никогда не сомневался в вашей любви к работе, тем более что вы уже достигли таких блестящих результатов.

Вольфганг поднял голову: он знал, куда метит Вальтенберг, делая это замечание, и на какой результат намекает, но в ответ только презрительно улыбнулся. Здесь он не был только будущим супругом Алисы Нордгейм, как в столице, здесь он стоял на собственной почве и сказал с гордым достоинством человека, знающего себе цену и чувствующего свою силу:

– Вы подразумеваете мою деятельность как инженера? Действительно, Волькенштейнский мост – моя первая работа, но, надеюсь, не последняя.

Вальтенберг замолчал. Он уже по приезде видел колоссальное сооружение – мост, переброшенный со скалы на скалу, через зияющую пропасть, и чувствовал, что невозможно третировать создавшего его человека как авантюриста: хотя бы этот Эльмгорст и десять раз протянул руку за дочерью миллионера, он был не просто карьерист и доказал это.

– Здесь я действительно вынужден преклониться перед смелым инженерным опытом, – ответил он после небольшой паузы. – Ваш мост – грандиозное сооружение.

– Мне лестно слышать это от вас, ведь вам знакомы выдающиеся сооружения половины мира.

Их фразы звучали любезно, но взгляды обоих скрестились, как два клинка. Они ясно почувствовали в ту минуту, что их разделяла не просто антипатия, а самая откровенная ненависть.

Эрна до сих пор не принимала участия в разговоре; должно быть, она поняла, кто остался победителем, потому что в голосе ее слышалось с трудом сдерживаемое раздражение, когда она наконец обратилась к Вальтенбергу:

– Перестаньте спорить с господином Эльмгорстом. Он сделан из такого же металла, как его мост, и поэзия в его глазах не имеет права существования на свете. Мы с вами принадлежим другому миру, и через пропасть, отделяющую нас от него, он не перебросит моста.

– Мы с вами!.. Да, разумеется! – повторил Эрнст, быстро поворачиваясь к ней.

Забыт был спор, и вражда угасла при ярком луче света, сверкнувшем в его глазах. Это «мы с вами» звучало торжеством.

Вольфганг отступил назад так быстро и порывисто, что Бенно удивленно взглянул на него. Доктор говорил в это время с Гронау, который подошел к нему, услышав от Зеппа имя Рейнсфельда, и сам отрекомендовался.

– Вы не можете помнить меня, – сказал он доктору. – Вы были совсем маленьким мальчиком, когда я пустился рыскать по свету, поэтому вам придется положиться на мою честную физиономию и поверить, что я и ваш отец были друзьями в молодости. Он давно умер, я знаю, но думаю, что его сын не откажется пожать руку, которую я уже не могу протянуть своему старому Бенно.

– Разумеется! – воскликнул доктор, тряся протянутую ему руку. – Расскажите же мне, какими судьбами вы опять очутились в Европе.