Король моей школы - Лисса Джонс

лет дрессировал ее выдержку и нервы, так что-о-о… Сорри, кэп, но ставлю на нее.

Фил всегда был азартен и не терпел поражений. Полина видела, как улыбающиеся друзья пожали друг другу руки, словно поспорив. А потом произошло что-то совсем неожиданное. Максим попросил Глеба разбить и… Полина увидела, как судорожно Глеб прятал телефон, на который, кажется, тайно снимал происходящее.

Ни Максим, ни Фил ничего не заподозрили. Глеб действительно извинился за утро. Фил что-то недовольно проворчал. Парни, забрав рюкзаки, ушли.

Она осталась в коридоре одна.

Сновали туда-сюда гимназисты. Ходили неспешно учителя. Вильская подошла к подоконнику, где сидел Глеб.

Зачем ему это видео?

Она достала телефон, включила камеру — тот же ракурс. Идеальный обзор.

Сказать Филу? Выгодно ли ей это? Нужно ли ей вообще лезть в их разборки, когда своих забот полно?

Мысль вызвала горькую усмешку.

Скаут из модельного агентства настаивала: «Пиар с Вороновым — идеальный вариант. Золотая пара школы. Люди любят шоу, а твой аккаунт в нем нуждается». Мама вчера снова поставила перед ней тарелку с брокколи и вареным лососем: «Перед отбором на неделю моды приведи себя в форму». А эти дурацкие записки…

«Ты красиво смеешься. Почему последние дни ты перестала это делать? Из-за Воронова? Он тебя не достоин».

Кто-то наблюдает, но ничего не делает: Полина привыкла к подобному в своем мире, но в школе?

«Новый парфюм слишком резкий. Вернись к тому, что был раньше».

А вот это вообще никто не должен был заметить! Полина несколько дней подряд использовала туалетную воду будущего сводного брата, чтобы позлить его. Максим не переносил, когда трогали его вещи.

Вильская глубоко вдохнула, откинулась на окно. В глаза бросился аккуратно свернутый листок бумаги в клетку. Лежал там, где валялась сумка Соколова.

Нехорошее предчувствие родилось в груди, когда Полина потянулась к листку. Развернула. И застыла, читая слова, выведенный знакомым почерком.

«Когда ты наконец поймешь, что он тебя не достоин?»

Глава 20. Мотыльки, слетающиеся на свет

Матвей припарковался перед воротами «Альмы» и ждал Аврору. Нетерпеливо барабанил пальцами по рулю, смотрел на механические наручные часы, поправлял каштановые вихры волос, глядя в зеркало заднего вида.

Шерстяное пальто давило на плечи. Воротник водолазки врезался в горло. Матвей нервничал все сильнее: видел, как у выхода из гимназии ее тормознул какой-то рыжий придурок.

Вмешиваться не хотелось: парень выглядел крупнее самого Матвея. Девчонку вряд ли ударит, а вот ее защитника — вполне.

Матвей знал Аврору много лет: у неё был выдающийся контральто, диапазон три с половиной октавы. Ава могла бы стать восходящей звездой бэлтинга, если бы могла петь на публике. Но она не могла. Теряла дар речи в свете софитов.

В этом году девчонка изменилась. Матвей знал, что дуэт с ней — шанс пробиться в какой-нибудь крутой лейбл. Дуэты в мире попсы популярны, Ава стала смазливой. Нужно только помочь девчонке поверить в себя. Матвей будет тем, кто это сделает.

Он представлял, как их дуэт в стиле «ArtikAsti» взрывает чарты, как взлетает его популярность, как жизнь приобретает яркие краски. Билет в эту жизнь — забитая девчонка-школьница — вряд ли вообще будет понимать, что происходит.

Матвей еще раз бросил взгляд на ворота школы и съежился, столкнувшись через лобовое стекло с полыхающими глазами парня, смотрящего прямо на него.

Когда взбудораженная и явно находящаяся на грани слез Аврора запрыгнула в машину, Матвей не стал задавать вопросов. Просто рванул с места, обещая девчонке сюрприз. Она дернула носом, улыбнулась, и Матвей преисполнился уверенности в том, что все получится.

В конце концов, Аврора не знала человеческого отношения в школе. Это будет легко.

Когда они заехали в закоулок на Ваське, Матвей попросил ее закрыть глаза. Еще больше обрадовавшись ее доверию, подал руку девчонке и повел за собой.

Аврора

Сколько раз я прокручивала этот момент в голове? Сотни, наверное…

Представляла, как однажды утром в машине он сядет рядом, а не у окна. Взгляд станет мягче, кулаки разожмутся. Представляла, как скажет: «Ладно, расскажи…». Как смогу вдохнуть полной грудью и избавиться от груза — слов, которые копились годами. Как мы снова приедем в школу вместе по-настоящему.

Брошенное при всех «уродина» убило веру в себя вместе с верой в него.

Как же так вышло, что всё идёт по спирали? Те же ошибки, те же раны. Только роли поменялись.

Слишком хорошо он преподал этот урок: «прости» не стирает прошлое. Слова вообще редко работают.

— Что ты хочешь, что бы я сказал? Прости? Ты мне нравишься? Я был полным идиотом? Мы оба знаем, что в нашем случае слова не работают!

Говорит грубовато, почти сердито, но буквально озвучивает мои собственные мысли.

— Могу повесить баннер на весь вход! Могу заявить в микрофон посреди матча, могу…

— Перестань! Думаешь, это смешно?!

— Я думаю, что ты верила в меня, даже когда я был последним кретином. Так почему сейчас, когда...

— Хватит! Я скажу директрисе, что хочешь, только отстань.

— Просто дай мне объяснить!

— Тебе попали по голове мячом?! Ты правда думаешь, что я поверю в этот бред?!

— Ты ответила на поцелуй! Ты пришла ночью! Не смотря ни что, ты была рядом!

— Я выразила соболезнование утрате! Это обычное человеческое поведение, которое тебе незнакомо!

— Ты не сдавалась несколько лет. Ты пыталась достучаться до меня несколько лет, Аврора! Я могу делать тоже самое, но вдвое дольше.

— А если все равно скажу «нет»?

— Тогда начну сначала. Я упрямый. Ты знаешь.

Когда Матвей просит закрыть глаза, с удовольствием это делаю и следую за ним: все, что угодно, только бы выбросить его из головы. Это же Фил — сегодня он просит прощение, а завтра толкает на усеянным осколками стекла асфальт.

* * *

— Ух ты! — Открываю глаза и восхищенно выдыхаю.

Хотела отвлечься? Получай! Мы в самой настоящей студии звукозаписи!

— Сюрприз, — он по-хозяйски проходит к дивану, бросает пальто, оставшись в водолазке и джинсах. — Чувствуй себя как дома.

Это место непохоже на пафосные студии из клипов: никаких зеркальных стен и хромированных поверхностей. Маленькая, почти домашняя комната, затянутая звукопоглощающими панелями цвета тёмного кофе. Пара микрофонов на стойке. Рядом старый протертый диван с клетчатым пледом, будто позаимствованный из бабушкиной гостиной.

Хочется рассматривать каждую деталь: своеобразный андеграунд, навевающий мысли о питерских уличных кавер-группах и музыкантах, выступающих в сезон на самой красивой сцене в мире — под небом Северной Пальмиры.

— Я думала, мы просто попробуем спеться... — осторожно прохожу внутрь, расстегивая пуховик.

— Ты поёшь в