Унтерменш - Саша Сарагоса

При других обстоятельствах я бы вряд ли попросил помощи, но теперь решил, что мнение со стороны кого-то опытного не помешает. Поэтому, захватив папку с делом, я спустился узнать у дежурного, кто еще работает в здании из "полуночников".

Около двух ночи я постучал в кабинет криминаль-секретаря Генриха Шторха и неожиданно прервал ужин. Я пожелал приятного аппетита.

— Благодарю... Заходите, заходите, — Шторх вытер губы салфеткой. — Привычка есть ночью плохо сказывается на моих боках. Но моя супруга каждый раз переживает, не проголодаюсь ли я на дежурстве. Хе!.. Я не возражаю. Паштет — ее фирменное блюдо. Вы не голодны?

— Нет, — сглотнул я. Паштет на треугольниках хлеба, украшенный кисточками петрушки, выглядел аппетитно.

— Как хотите... Что-то случилось?

— Ничего такого. Я веду одно дело и хотел бы узнать ваше мнение.

Шторх удивился и указал на стул напротив.

Говорят, собаки похожи на хозяев. В самом деле в Шторхе было что-то от его старого бульдога. Невысокий коренастый брюнет за сорок пять, с залысинами и переломанным носом. В полиции он имел репутацию крепкого профессионала и идейного партийца, несмотря на то, что членом НСДАП стал после тридцать третьего. Как и мой отец, Шторх отметился в морских боях во времена великой войны, а позже поступил на службу в полицию в Веймарскую республику.

Я разложил пасьянс из показаний, снимков, самих листовок, протокола допроса и прочего. Шторх покосился и жестом велел «озвучить». Сам продолжил ужинать.

— В двух словах, — начал я, — Франц Ланг, студент, двадцать лет. Двадцать девятого июня в его квартире при обыске обнаружили тексты пропагандистского характера. Цель: дезинформация относительно внешней политики Рейха. Ланг все отрицает и клянется, что в глаза листовки не видел. Как они попали к нему, объяснить не может.

— Что за, что против? — спросил Шторх.

— Печатный текст прокламаций имеет характерные особенности шрифта и совпадает с теми, что дает «Олимпия» из комнаты Ланга. Но на рабочем столе полно черновиков выступлений, докладов, статей. Прокламации же напечатаны. Рукописных вариантов нет. Ни единого наброска, даже в рабочем блокноте.

— Сжег, избавился.

— И спрятал тексты под матрас? Первое место, где будут искать. Дальше. Сами тексты. Я поговорил кое с кем, и это какой-то винегрет. Кант, Гегель, Ницше, Шпенглер, — тыкал я в галочки и подчеркивания. — Замечу, крайне грубый и неумелый. Как будто кто-то взял книгу по философии и переделал цитаты. Как мог, не вдаваясь в нюансы. Например, «Борьба должна стать для нас общим правилом»... У Макиавелли фраза звучит: «Это надо принять за общее правило». Выходит, цитатой того, кто восхищался Чезаре Медичи и призывал базировать новый строй исключительно на насилии, призывают к борьбе за свободомыслие.

Шторх хмыкнул, облизнул кончики пальцев.

— Насмешка? Тонкая игра для сведущих?

— Не думаю, — ответил я. — Ланг блистал на экзаменах, ведет колонку в университетской газете, публикуется в заумных журналах... И такой кустарщиной планировал влиять на студентов и профессорский состав? А главное зачем? Через месяц он переезжает в Лейпциг. Зачем создавать себе проблемы накануне? Он не ярый сторонник фюрера, но и ни в чем порочащем замечен не был.

Шторх платком протер лоб и руки. Натянул на раскрасневшийся мясистый нос пенсне и углубился в чтение.

— У парнишки прачечная? — изучал он личное дело.

— Наследство отца.

— Когда же он успевает и блистать, и стирать...

— Нет-нет, сейчас делами в прачечной заведует тетка. Гертруда Хофманн, сорок шесть лет. Кстати, она первая обнаружила листовки, — я дал Шторху другой лист. — Меняла постель, приподняла матрас, проглядела мельком, испугалась, вернула на место. На следующий день пришла в гестапо.

Шторх осмотрел листовку, что-то сравнивая с показаниями Хофманн.

— Кхм... Любопытно. Шефферлинг, а это, значит, те самые листовки?

— Те самые. Вот масляное пятно, на которое ссылается тетка. Она их узнала.

— Обратите внимание на вмятины. Характерный узор от панцирной кровати. Видите, ромбики? Четкие, ровные.

— Конечно. Они же лежали под матрасом.

— Именно. Как думаете, могла ли фрау Хофманн положить их обратно так, чтобы попасть под прежние пружины? Чтобы не образовались новые вмятины. Ланг же проспал на них еще ночь.

Я снова взглянул на листовки. В самом деле, такую точность вряд ли рассчитаешь. Особенно в спешке — племянник якобы окрикнул тетку из коридора. Получалось, либо Хофманн в руках не держала листовки — но о масляном пятне на второй странице она знала. Либо...

— Вот стерва... — пробормотал я. — А как ревела, просила разобраться и пощадить заблудшую овцу. Ведь кроме нее у мальчика никого нет!

— Зато у «овцы» есть семейное дело, дом и денежные средства с наследства, — подхватил Шторх. — Не гарантирую, что в яблочко, но проверьте. На моей памяти такие совпадения всегда были не случайны.

— Благодарю, Генрих. Слухи не врут, вы... вы мастер своего дела.

Шторх довольно улыбнулся, отчего лицо его еще больше стало похоже на доброго сытого бульдога.

— Не за что. Что же вы так невнимательно? С "кантами" и "гегелями" разобрались, а пустяк — проглядели? Признавайтесь, чем у вас голова забита?.. Или кем?

— Почему сразу кем?.. Никем она не забита. Что за глупость?

— Ну, не нервничайте. Скажите лучше, что думаете делать дальше с этой весёлой компанией? — спросил он, наблюдая как я собираю бумаги обратно в папку. — Доставить Хофманн к нам и выбить признание. Угадал?

Меня задела усмешка. Шторх еще некоторое время щурился, проглядывал будто рентгеном.

— Знаете, за что в полиции не любят военных? За узколобость. Не подумайте, я с большим уважением отношусь к вам и к вашему военному опыту. Но, согласитесь, развязать язык много ума не надо. Это не тот случай, когда из красного комиссара признание выбил, и в яму.

— О чем вы?

— Кхе-кхе... Вы ищете виновного, Леонхард. Это правильно, благородно. Спора нет. Но у некоторых уравнений есть несколько решений... Скажите, кто эта старая дева?

— Кёльнерша в отеле.

— Во-о-от! Ке-е-ельнерша!.. — таинственным эхом повторил Шторх. — Мимо нее столько людей проносится, столько лиц, столько случайной информации. Порой интересной информации. Проносится и будет проноситься.

— Ради денег карга оклеветала племянника. А вы предлагаете отпустить ее в обмен на сотрудничество? Это… неправильно. Ланг невиновен, и он — рейхсдойче...

Я недоумевал. Шторх, кряхтя, поднялся, подошел к окну.

— Невиновных не бывает, запомните, — разглядывал он пышно цветущую герань. — Потом, кто не ошибается? Не подполье же она организовала! Будьте милосердны. Посмотрите на нее с другой стороны. Захотела поиметь лишний грош, значит алчная. Не побрезговала доносом на племянника, значит беспринципная. Да и судя по составленным листовкам, не профессор. Вы хотели совет? Напугайте ее как