Интервью с бандитами. Будешь под нами - Алена Бондар

Я готова его придушить. Готова впиться зубами. Но тело уже дрожит совсем не только от ярости.

— Отпусти себя и позволь. Будешь мне врать — я буду наказывать, — произносит он на одном дыхании и сжимает пальцами горло.

Давление точное, контролируемое. Достаточно, чтобы напомнить: он может больше.

— Макс, я не хотела, — выдаю сиплым голосом.

Но мужчина не останавливается. Более того — я чувствую его, кажется, везде. Его вес, его дыхание, его власть. Я подавлена им, и мне так… тяжело сейчас. Так стыдно. Так невыносимо горячо от собственной слабости.

— Правду, Лера, — с нажимом требует он.

И я сдаюсь. Вся та злость никуда не делась. Более того — она стала ещё сильнее. Но вместе с ней с губ слетает стон. Предательский.

Тот, которого я не хотела показывать.

Тот, что раскрывает: умом я не хочу, а вот тело… почему-то поддаётся.

И если быть честной хотя бы с самой собой — эта сила в мужских руках обезоруживает. Манит поддаться ей. И она же пугает до дрожи.

Даже сейчас. Мужчина всё перевернул.

Я хотела совершенно другого. А вместо того чтобы полноценно сопротивляться, он поставил меня в рамки. Он заставил чувствовать. Заставил признать, что тело уже давно ведёт свою войну против разума.

— Тебе страшно, — хрипит он, набирая темп. — Ты злишься и хочешь прирезать меня, — добивает меня.

От его низкого тембра голоса я прикрываю глаза и запрокидываю голову. А он впивается зубами в кожу на моей шее, будто ставит метку. Жжение смешивается с жаром, и я уже не понимаю, где заканчивается боль и начинается что-то другое.

— Ах… — стону и прогибаюсь ещё сильнее.

Что со мной?

Почему я так поступаю?

Почему тело отвечает, когда разум орёт «нет»?

— Но ты готова подчиниться, — произносит он низким, практически ласковым голосом возле моего уха. — Иди сюда, сучка. Никто тебя не отпустит, — выдаёт непонятную фразу мужчина.

И тут же поворачивает мою голову к себе и погружает нас в дикий поцелуй, наполненный стольким, что я захлёбываюсь.

Меня переполняет эмоциями — яростью, стыдом, страхом, жаждой.

А он всё продолжает меня трахать, прибавляя к эмоциям ещё и ощущения. А их становится всё больше. С каждым толчком. С каждым нажатием на кожу. С каждым укусом за губу.

Всё глубже. Всё жёстче. Всё неотвратимее.

Макс подавляет. И в этом жёстком сексе столько правды. Столько, что скрыть уже нельзя. И я стону ему в губы, когда он ускоряется.

Когда сжимает мою ягодицу до боли и входит ещё глубже под новым углом. Мычу, дёргаюсь, содрогаюсь — а он всё нагнетает. Его ритм тяжёлый, уверенный, безжалостный.

Он не просто берёт. Он забирает.

Мне кажется, я не выдержу этой пытки. А мужчина лишь набирает обороты. Мы соприкасаемся мокрыми телами, и от этого лишь усиливаются реакции.

Мне остро. Жарко. Кайфово.

Мне так страшно — и так прекрасно, что от этой смеси хочется выть.

Мне местами больно, а другими — так приятно, что разум уже почти сдаётся.

А мужчина отрывается от моих губ и властно приказывает:

— Кончай подо мной, признавая, что полностью подчинилась, — хрипло выдыхает.

И я как по команде расслабляюсь.

Я и не знала, что была напряжена до предела, пока вместе с оргазмом не освободилась, разлетевшись на миллионы осколков. Таких разных и, кажется, разбросанных в разных галактиках, что уже не собрать обратно.

Всё, что было «мной» до этой секунды, рассыпается. Остаётся только жар, дрожь и тяжёлое, осознание: он меня взял. Полностью.

Я кричу и содрогаюсь, а мужчина ещё жёстче трахает меня, продлевая это странное наслаждение на грани боли. Каждый толчок выжимает из меня остатки сопротивления, остатки гордости, остатки прежней Леры.

И только когда он кончает, я опускаю голову и выдыхаю. Так, будто за последние часы изменилась до неузнаваемости. Будто прошли месяцы.

Будто я уже не та, кем была, когда входила в эту комнату.

— Насилием это ты называешь у себя в голове, но от этого оно не становится таковым в жизни, — рубит мужчина совершенно нетактично ровным голосом, в котором нет места сомнениям.

— Я… — начинаю протест, а он дёргает меня за волосы.

Резко. Больно. Достаточно, чтобы слова застряли в горле.

— Ты заткнешься и примешь правду такой, какая она есть, — уже даже без нажима произносит он, как истину. — Спать ты будешь здесь.

Я поражаюсь и хочу сползти с кровати, но мужчина лишь рвёт на мне сетку, которая называется нижним бельём, под мой вскрик и приковывает наручниками к изголовью кровати.

Холодный металл щёлкает слишком громко в тишине. А я остаюсь голой, прикованной и совершенно беззащитной под его взглядом.

— Ты издеваешься? — поражённо спрашиваю, возмущаясь.

Вот только он встаёт между моими ногами, раздвинув их, и произносит:

— Я доказал, что твои запреты и слова — чушь. А если ты сейчас не заткнешься, то по-настоящему накажу. И поверь, Лера, тебе это не понравится, — тихо, в кромешной темноте оповещает он меня.

Луна скрылась за облаками, словно и она решила спрятаться от мужчины. Комната погружается в густую, почти осязаемую тьму. И всё, что мне остаётся — это тяжело дышать и глотать это.

Это уже не предупреждение. Это прямая угроза.

Лучше за грань Макса не заводить. Я чувствую это кожей.

Он склоняется надо мной и подцепляет меня за подбородок. Жест получается жёстким и собственническим.

— Ты поняла, как должна подчиняться, если хочешь остаться в живых? — тихо спрашивает он и склоняется ещё ниже.

Я не могу разглядеть его глаза, а такое чувство возникает, будто он полностью всё видит. Будто именно сейчас взвешивает моё поведение, каждую дрожь, каждый сбитый вдох. И от этого взгляда, даже невидимого, внутри всё стынет.

— Я не привыкла безропотно подчиняться, — выдаю на одном дыхании, на грани слышимости.

— Бывают ситуации, в которых это необходимо, — лаконично отвечает он и ложится рядом. — Спи, — приказывает он.

А я давлюсь воздухом, но молчу. Пипец, приплыли.

И что в результате?

Меня услышали?

Возможно. Но вряд ли.

Меня опять трахнули — да ещё и прогнули. Сломали сопротивление. Заставили принять правила, которые я не выбирала.

Лера, что-то пока ты мало чего добилась…

А с другой стороны — с такими могло ли быть всё просто?

Нет. С такими мужчинами всегда по острию ножа будешь ходить. Вот Макс мне его и показал. Наглядно.

И я рассмотрела его… чёрт, доля испуга была. Острая, холодная. Но ещё осталось непонятное послевкусие. И единственное, что могу про него сказать — так это то, что от него нет отторжения.

И