Грязный Цербер - Виктория Сталь

перчатка кончалась и начиналась голая кожа. Она прижала его ладонь к своей щеке. Коснулась.

Разряд прошил его насквозь.

Это была не та боль, которую он испытывал, когда случайно задевал её раньше. Это было в сто раз сильнее. Тысячу. Электрический удар, горячий, слепящий, прокатился от ладони до плеча, от позвоночника до кончиков пальцев. Имплант на шее взвыл, предупреждение о прямой угрозе контракту. Мышцы скрутило судорогой. Перед глазами вспыхнуло белое. Он чувствовал, как кожа на запястье горит, в буквальном смысле горит, словно к ней приложили раскалённое железо.

Но он не вырвал руку.

Он застыл, наклонившись над ней, с её щекой в своей ладони, с болью, разрывающей каждую клетку тела, и терпел. Стиснул челюсти так, что намордник заскрежетал. Зажмурил глаза. Свободную руку сжал в кулак, разбитые костяшки взорвались новой болью, и это странным образом помогло. Одна боль перебила другую.

Секунда. Две. Три.

Эля затихла. Её пальцы ослабли. Она вздохнула, глубоко, спокойно, и провалилась в сон. Настоящий сон, без кошмаров. Её лицо разгладилось. Губы, обветренные от жара, чуть приоткрылись. Она выглядела почти умиротворённой. Как будто прикосновение, даже такое, даже через боль, дало ей то, чего она не могла получить ни от лекарств, ни от компрессов.

Герман осторожно убрал руку.

Кожа на запястье, там, где она касалась щекой, вздулась волдырями. Красное, воспалённое пятно расползалось вверх, к предплечью. Ожог. Самый настоящий. Имплант всё ещё пищал, часто, тревожно. Боль всё ещё пульсировала в костях.

Он посмотрел на свою руку, обожжённую, дрожащую, и лицо его исказилось. Не от боли. От злости. На самого себя. Он нарушил правило, не просто коснулся, а позволил ей коснуться себя. Держал руку, пока разряд выжигал ему кожу. И ради чего? Ради того, чтобы она затихла на пару минут?

Слабость. Непростительная. Опасная. Слабость.

Он не дал этому чувству названия. Он просто стоял, сжимал обожжённую руку и повторял про себя, как мантру: «Это ничего не значит. Это была необходимость. Она больна. Я выполнял контракт. Ничего больше. Ничего».

Он почти верил в это.

_____

Он встал, резко, едва не опрокинув стул. Вышел за дверь. Прикрыл её за собой. И только в коридоре, в полной темноте, дал себе волю.

Он не кричал. Не бил стены. Он просто стоял, прижав обожжённую руку к груди, и дышал, тяжело, рвано, с присвистом сквозь прутья намордника. Имплант пищал не переставая. Уровень агрессии зашкаливал. Контракт фиксировал нарушение, не критическое, но достаточное, чтобы отметиться в логе.

«Слабость. Ты слабак. Ты позволил ей коснуться тебя. Ты терпел боль, как пёс, который ждёт хозяйскую ласку. Ты цербер. Ты зверь. Ты не имеешь права на это».

Он зажмурился и заставил себя думать о другом. О мести. Об имени. О человеке с ножом. О том, ради чего он вообще подписал контракт. Но мысли возвращались к ней, к её лицу, затихшему после его прикосновения, к её дыханию, ставшему ровным и спокойным.

Он запретил себе думать. Запретил чувствовать. Запретил вспоминать.

_____

Марта вернулась под утро.

Она возникла из предрассветного сумрака, запыхавшаяся, с мокрым от дождя плащом, но с решительным блеском в глазах. В руках она сжимала свёрток: пакетики с порошками, бутылочку с травяной настойкой и старый ртутный градусник, завёрнутый в тряпицу.

— Достала, — выдохнула она, увидев Германа в коридоре. — Всё, что нужно. Аптекарь даже градусник дал, представляете? Сказал, вернёте, когда поправится.

Герман молча кивнул. Марта заметила его руку, он всё ещё прижимал её к груди, и даже в тусклом свете коридорной лампы было видно, что с ней что-то не так.

— Что с рукой? — спросила она, прищурившись.

— Ничего.

— Покажите.

— Я сказал, ничего.

Но Марта была не из робких. Она прожила в этом доме пятнадцать лет, пережила трёх церберов и знала: эти парни никогда не говорят правду о своих ранах. Она шагнула ближе, взяла его за локоть, он не отдёрнул, что само по себе было странно, и осторожно закатала рукав.

Увидев ожог, она ахнула.

Кожа на запястье вздулась волдырями, красными, воспалёнными, с желтоватой жидкостью внутри. Ожог расползался вверх по предплечью, захватывая участок размером с ладонь. Это было серьёзно. Очень серьёзно.

— Это она? В бреду схватила?

— Да.

— И вы не вырвали руку?

— Нет.

Марта покачала головой. Она достала из кармана ту же мазь, что приносила в прошлый раз, после его разбитых костяшек, и молча принялась обрабатывать волдыри. Герман стоял неподвижно, прижавшись спиной к стене. Терпел. Мазь холодила, и это было почти приятно, по сравнению с тем, что было раньше.

— Я не скажу ей, — сказала Марта, заканчивая перевязку. — Если вы не хотите.

— Не хочу.

— Но она всё равно узнает. Рано или поздно. Увидит бинты, спросит. А она не дура, догадается.

Герман ничего не ответил.

Марта завязала узел на бинте и отступила на шаг. Она смотрела на него, на цербера с обожжённой рукой, который сидел с умирающей девчонкой всю ночь, и что-то в её лице изменилось. Не страх. Не жалость. Понимание.

— Вы странный цербер, — сказала она. — Другие на вашем месте давно бы потребовали замену. А вы сидите с ней ночами, меняете компрессы, терпите ожоги.

— Контракт, — ответил он глухо. — Я выполняю контракт.

— Контракт не требует терпеть ожоги сверх необходимого. Контракт разрешает применять силу для самозащиты. Вы могли отдёрнуть руку. Вы не отдёрнули.

Он молчал.

— Господин Романов приедет через три дня, — сказала Марта, меняя тему или, наоборот, подводя к главному. — Что вы будете делать, когда он войдёт в эту комнату?

Герман поднял на неё глаза. Над сталью намордника они казались двумя кусками льда, серыми, холодными, лишёнными всего человеческого.

— То, что должен, — ответил он.

— Вы убьёте его?

— Если понадобится.

Марта перекрестилась, быстро, украдкой, привычным жестом, который она прятала от Клана. Она не спрашивала, зачем ему это. Она знала. Все в доме уже знали или догадывались. Между цербером и подопечной что-то было. Что-то, чему никто не давал названия.

— Будьте осторожны, — сказала она. — Виктор следит за вами. Он ждёт ошибки.

— Я знаю.

Марта подхватила свёрток с лекарствами и вошла в комнату Эли. Дверь закрылась. Герман остался в коридоре один.

Он стоял, прижимая забинтованную руку к груди, и думал о том, что сказала Марта. Три дня до Романова. Виктор следит. Ошибка будет стоить жизни. Ему. Ей. Или обоим.

Но он не думал об ошибке. Он думал о ней. О том, как она затихла, когда его ладонь коснулась её щеки. О том, как её лицо разгладилось, впервые за долгое время. О том,