Три вида удачи - Ким Харрисон

Джимми Тросс звучал почти шёпотом, когда я поставила свою сумку через плечо на круглый стол посреди небольшой комнаты. Вдоль стены стоял ряд серых шкафчиков, и я мысленно выбрала крайний.

Если не считать приглушённого шороха крыс, это была самая обычная комната отдыха: столешница, раковина, кофеварка. Как обычно, вместо микроволновки — тостер: микроволновки были печально известны тем, что собирали дросс, рассеивая неудачу в переваренных супах и взрывающейся пасте. По углам и у плинтусов тянулись искажения дросса, и я поморщилась. О, прелесть…

Я взяла стикер, нацарапала на нём своё имя и приклеила на последний шкафчик, прежде чем снять лабораторный халат, выданный Бенедиктом, и убрать его туда вместе со своими жезлами. Здесь я поставлю две ловушки: одну на столешнице, другую — в пустом холодильнике. Кухни не зря считались зонами повышенной аварийности, и дело было вовсе не в ножах. Много магии — значит, много дросса.

— Для чистильщика? — раздался женский голос, теперь уже отчётливо из коридора. В тоне сквозило презрение, и мне стало жарко.

— Зачем? Если ей нужен стол, пусть сидит внизу, с крысами. Там ей и место — всё равно она будет проводить там большую часть времени, не так ли?

— Её зовут Петра Грейди, а не «чистильщик», — мягко ответил Бенедикт, и я с облегчением выдохнула.

— Матерь кошек, неужели я хоть раз могу ошибаться? — пробормотала я, собираясь с духом перед знакомством с коллегой. Протестующие бормотание Бенедикта стих, и я заставила себя улыбнуться, когда увидела его и стильную брюнетку, идущих ко мне по широкому балкону. На одном его пальце был намотан комок салфеток — проступало пятно крови. Боже, дай мне сил не придушить этого заносчивого мага, — подумала я. И мудрости отличить одно от другого.

Женщина заметила меня, и складка между её бровей разгладилась, сменившись снисходительной, благожелательной улыбкой. Иногда это было легко распознать. Больше всего ранили именно те, кто бил исподтишка.

— Не понимаю, зачем вам вообще понадобился чистильщик, — сказала она, глядя прямо на меня. — Все, кто работает над проектом, умеют сами упаковывать свой дросс.

— И всё же большинство этого не делает, — ответила я.

Бенедикт резко вскинул голову; по его лицу было ясно, что он не знал о моём присутствии — тем более на таком расстоянии. Губы его приоткрылись, но какие бы слова он ни собирался сказать, они так и остались несказанными. Я снова почувствовала себя не к месту — в чёрных брюках и рубашке с воротником, с проступающим потом. Я ненавидела это. Ненавидела всё.

— Петра. — Бенедикт шагнул в комнату отдыха, прижимая перевязанную руку. — Ты нашла место. Хорошо. Очень хорошо.

Джимми Тросс всё ещё пел, и, думая о фигурках из воздушных шаров, я коснулась наушников, выключая музыку.

— Ты был прав, — сказала я. — Этому месту действительно нужна хорошая чистка. Как давно оно пустовало?

— Не уверен. Года три? — Бенедикт бросил взгляд на женщину, которая протиснулась внутрь, чеканя шаг каблуками и не теряя улыбки. По тому, как близко она держалась к нему, было ясно: они не просто коллеги. Во мне вспыхнула искра ревности, и я тут же её задавила.

— Неплохо устроено, — сказала я, опираясь на стол. — Плохо только тем, кто в клетках…

Кровавая рука поднята, Бенедикт бросил взгляд через плечо, словно мог увидеть крысят ник.

— Мммм, — сказал он, сдавленно, и мои брови приподнялись. Он нервничает? — Полагаю.

Женщина рядом с ним демонстративно прочистила горло. Макияж у неё был нанесён с предельной тщательностью, но губы казались вульгарными — не тем утончённым эффектом, к которому она, очевидно, стремилась.

— Ой. Прости, — Бенедикт сдвинулся, включая её в разговор. — Петра, это Кэндис. Кэндис, это Петра Грейди, лучший чистильщик университета, хотя, строго говоря, чистильщицей её назвать трудно. Она скорее специалист по решению крупных проблем с дроссом.

Слова вываливались слишком быстро, и мой взгляд скользнул к едва прикрытому презрению Кэндис.

— Нам повезло, что она с нами.

Повезло — или нет? — подумала я, протягивая руку. Время покажет.

— Приятно познакомиться, — сказала я, радуясь, что моя догадка о том, что это Лора, оказалась неверной — особенно после той заминки, с которой она всё-таки пожала мне руку. Кончиками пальцев она коснулась моих — и тут же отпустила. На каждом ухоженном ногте был скол, а в цепочке, на которой висел её лодстоун, отчётливо виднелись звенья ремонта. И вычурно оправленный стеклянный кулон должен был быть её лодстоуном — серебро обвивало красный стеклянный шар так затейливо, что он, скорее всего, был семейной реликвией, переходившей из поколения в поколение.

Кэндис усмехнулась, заметив мой взгляд, и слабое сочувствие — должно быть, нелегко, когда дросс постоянно ломает вещи, — исчезло, стоило мне уловить почти паническое напряжение Бенедикта. Кэндис была из тех, кто терпеть не мог чистильщиков, и Бенедикт явно боялся, что она вот-вот скажет или сделает что-нибудь грубое и бестактное.

— Какая необычная… резинка для волос, — наконец произнесла она, уставившись на мои влажные от пота волосы и тут же выхватив взглядом бахрому на шнуре, словно магнитом. — Это завязанный дросс?

Бенедикт уже отступал к раковине, и я кивнула, ощетинившись от скрытого укола.

— Как интересно, — добавила она. — Завязанный дросс притягивает дросс. Полагаю, это может быть полезно в вашей работе.

Только потому, что ты его создаёшь, дорогуша, — подумала я.

— Да, — вслух сказала я, — но я ношу его ещё и для отражения тени — вполне реальная вероятность, как вы справедливо заметили, в моей сфере деятельности.

Не было нужды уточнять, что я случайно использовала инертный дросс, завязывая его, и эффект будет строго противоположным. Возможно, носить его вообще не стоило, но у меня были теневые пуговицы — а это почти то же самое. Брови вверх — я выдержала её взгляд. Бенедикт ничего не говорил о Кэндис, когда вводил меня в курс дела, но, похоже, я удобно о ней забыла. Манера у неё была отвратительная.

— Какой кабинет вы выбрали, Кэндис? — добавила я, пока Бенедикт суетился у аптечки, прикрученной к шкафу. Как и на всём остальном, на ней был дросс, и замок лопнул с резким звоном. Рулоны ленты и бинтов вывалились, с грохотом ударившись о стол. Один подпрыгнул дважды и точно угодил в контейнер для утилизации с тихим тхрумп пластика.

Шесть очков, — мрачно подумала я, вспомнив наши игры в бумажный треугольный футбол.

— Я поставлю вам двойные ловушки, — добавила я, пока Бенедикт стоически пытался выкопать ленту, превращая порезанный палец в кровавое месиво. — Одну на стол, другую у двери. Этого должно