Развод с горцем (не)возможен! Мне придётся бежать… - Злата Зорич

отпустить — вдруг он исчезнет, как исчезают сны по утрам?

Мы прошли в кухню. На полу всё ещё валялись осколки разбитой тарелки. Адиль посмотрел на них и усмехнулся.

— Это я увидела тебя в окно, — призналась я, улыбаясь сквозь слёзы. — И руки перестали слушаться.

Он шагнул ко мне, снова обнял, поцеловал в висок.

— Прости, что напугал.

— Ты не напугал. Ты... — я зарылась лицом в его куртку. — Это такая радость! Садись. Я чай сейчас сделаю.

Он опустился на табурет, а я заметалась по кухне, пытаясь собрать осколки и одновременно поставить чайник. Руки дрожали, и Адиль это видел.

— Иди сюда, — позвал он тихо. — Брось пока.

Я обернулась. Он протягивал ко мне руки, и я шагнула в его объятия, как в омут. Села к нему на колени, уткнулась носом в шею, чувствуя, как его пальцы перебирают мои волосы.

— Ты даже не представляешь, как я мечтал об этом, — прошептал он. — Просто сидеть вот так, держать тебя в руках.

— Мечтал? — усмехнулась я сквозь слёзы. — Я молилась. Каждую ночь.

— Я тоже молился. Хотя и не верил в Бога до встречи с тобой.

Мы молчали долго, слушая тишину и дыхание друг друга. Я закрыла глаза, вдыхая его запах, чувствуя тепло его тела. Хотелось остановить время, заморозить эту секунду, чтобы она длилась вечно.

— Я должен тебе кое-что рассказать, — сказал он серьёзно. — О том, почему я оказался здесь.

Я кивнула.

— Её нашли, — произнёс он глухо. — Ту женщину. Вторую жену Ислама.

— Что значит — нашли? — произнесла я еле слышно.

— Мёртвой, Мадина. Её убили. Тело обнаружили в лесополосе.

Я смотрела на него и не верила. Та женщина... молодая, наглая, уверенная в себе, с вечно торжествующей улыбкой. Та, из-за которой я потеряла всё. Та, которую я ненавидела.

Мёртва.

— Ислам? — спросила я, хотя ответ знала заранее.

— Ислам. Я почти уверен. Но доказательств пока мало.

Адиль взял мои руки в свои и крепко сжал.

— Это наш шанс. Если мы сможем доказать, что это он — его посадят. И ты будешь свободна. По-настоящему.

Глава 29

Я смотрела на него и кивала. Да, конечно. Это наш шанс. Мой шанс на свободу.

Но внутри было пусто.

— Нужно собрать доказательства, — продолжил говорить Адиль. — Я уже общался со следователем. Они готовы возобновить дело,

Он говорил, а я смотрела на его руки. Сильные, тёплые руки, которые только что так нежно обнимали меня. И думала о том, что этими же руками он держит оружие. Что он всю жизнь ловит таких, как Ислам. Что для него это работа, борьба, справедливость.

А для меня это — глубоко личная история. Ведь погибла женщина, которую я знала.

— Она пыталась сбежать, — донеслось до меня сквозь шум в ушах. — За неделю до гибели она купила билет. Ислам, видимо, узнал об этом и...

— И убил её, — закончила я механически.

— Да.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором снова возникла та ужасная сцена в мою последнюю ночь в доме мужа — Хадижа, корчащаяся от боли, красное пятно, расползающееся по ее белой ночнушке. Тогда я думала, что вот это и есть её наказание. Что Всевышний покарал её за то, что она вошла в чужую семью, разрушила чужую жизнь...

— Мадина? — Адиль наклонился ближе, вглядываясь в моё лицо. — Ты меня слушаешь?

— Да, — соврала я.

— Мне нужно, чтобы ты вспомнила всё, что знаешь о ней. Может, она упоминала каких-то людей, может, ты видела каких-то её родственников. Всё, что может помочь.

Я попыталась сосредоточиться, но мысли путались.

— Родственники? Друзья? Она упоминала кого-то?

— Нет, — я покачала головой. — Мне кажется, что она была одна. Совсем одна, как и... Как и я. Думаю, что Ислам специально искал таких — без корней, без связей. Без защиты...

— Это нам никак не поможет, — вздохнул Адиль. — Нужно что-то конкретное. Может, она вела дневник? Переписывалась с кем-то?

— Я не знаю. Я почти не знала её. Она была моим врагом, Адиль, а не подругой. Я не лезла в её жизнь.

Я отвела глаза.

Та женщина... Хадижа. Я даже имени её старалась не вспоминать все эти годы.

Она разрушила мою жизнь. Вошла в неё, как ураган, и смела всё, что у меня было. Последнюю надежду на то, что Ислам когда-нибудь изменится. Последнюю иллюзию, что я могу быть счастлива в этом браке. Она смотрела на меня с презрением, унижала при каждом удобном случае, отняла у меня мужа — и проделала всё это с такой лёгкостью и наглостью, что у меня не было ни единого шанса отбиться.

Я долго ненавидела её. Сильно, каждой клеточкой. Ненавидела за то, что она молодая и красивая. Ненавидела за то, что она носила под сердцем сына, которого Ислам так ждал от меня. Ненавидела за то, что она украла ту жизнь, которую я пыталась сохранить.

Я желала ей зла. Мысленно, в глубине души, когда было особенно больно. Желала, чтобы она поняла, каково это на самом деле— жить с Исламом. Чтобы он показал ей своё истинное лицо.

И он показал.

Сейчас я могла бы торжествовать. Могла бы сказать: «Поделом ей. Сама виновата. Знала, на что шла».

Но вместо этого мне хотелось только плакать.

Она была молодой. Глупой, наглой, самоуверенной — но молодой. Ей, наверное, казалось, что она умнее меня, что она во всём лучше, что она сможет удержать Ислама, что у неё получится то, что не вышло у меня.

И она заплатила самую страшную цену за свою ошибку.

Какой бы она ни была, сколько бы боли ни причинила мне, она не заслужила смерти. Не заслужила умирать в страхе и одиночестве.

Она была такой же жертвой Ислама, как и я.

Я вспомнила её лицо во время нашей последней ссоры. Она смотрела на меня с торжеством, прижимала руки к животу. Она думала, что победит, когда избавиться от меня. Что остаётся здесь хозяйкой, а я уйду в никуда.

Если бы она тогда знала, что единственным человеком, который сможет добиться для неё справедливости — буду я. Потому что я знаю, каково это — быть женой Ислама. Потому что я тоже могла оказаться на её месте.

Если бы не сбежала вовремя.

Если бы не Адиль.

Если бы не Елена.

Адиль обнял меня, притянул к себе.

— Я ненавидела её, — прошептала я, уткнувшись ему в грудь. — Я так сильно её ненавидела! А теперь... теперь мне её жаль. Понимаешь? Жаль до слёз. Она была глупой, наглой, злой