Куко́льня - Анна Маркина

становилось говорить, тяжело было сдвинуться с места. И бешено стучало сердце. Говорят, когда влюбляешься вот так, это выбрасывается в кровь адреналин. Тело сжимается от страха, сигнализируя об опасности. Но тогда я ничего об этом не знала.

Он попросил меня подождать во дворе за универом, чтобы не вызывать пересудов. И отвёз в маленькое, уютное кафе на окраине.

Я спросила в машине:

– Зачем ехать так далеко?

Он ответил, что так у нас будет больше времени вместе.

– Ты знаешь, да? – он показал кольцо на безымянном пальце.

Я смутилась из-за его прямоты и уставилась в окно, чтобы он не заметил, как я покраснела. Была мерзкая зима, сновали мелкие, некрасивые снежинки, уже начинало темнеть.

Я всего несколько раз ходила в кафе до этого. И несколько раз в кино. Вовка почти никогда не давал мне денег, в школе все знали, что я из неблагополучной семьи, и либо не замечали, либо издевались. Из-за этого я была тьма кромешная: в старой бесформенной одежде, без компании, без особых интересов. На меня и не смотрел никто. Когда я училась в школе, у меня даже парня ни разу не было. Меня никуда не звали: ни в гости, ни на свидания, ни на тусовки. Я и сама себе не нравилась. Забитая, неуверенная. Будто ластиком стёрли, одни контуры оставили. Кому такая нужна? Но в универе однокурсницы меня опекали. Водили с собой иногда, даже угощали.

А тут, представляешь… Ректор. Взрослый, красивый, умный. И я ему понравилась. И он говорит, что у нас должно быть больше времени вместе. И у него окно приоткрыто, и ветер пробирается внутрь машины и шевелит его волосы с едва заметной проседью, и радио поёт что-то на французском. И так бы всю жизнь ехать.

Я ткнула на самый простой салат в меню, потому что не знала, что в таких случаях полагается заказывать. Мне просто хотелось поскорее отделаться от официанта. И как вообще есть в такой ситуации? Казалось, и кусочка не поместится. А он опять посмотрел на меня, как на танцах, очень внимательно, будто всю меня видит. Никто так на меня не смотрел. С такой нежностью. Никто меня никогда не видел по-настоящему. Я была странной, никому не нужной девочкой в обносках с отчимом-неадекватом. Вот что они видели. А во мне было гораздо больше. Целый океан.

Он набрал всего: первое, второе, вино, мороженое. Сказал:

– Ешь, а то кости простудишь, такая тоненькая.

И засмеялся. И смех был у него пенистый и тёплый.

Он постоянно спрашивал. Как мне больше нравится: «Юля», или «Юлечка», или «Юла»? А какие цветы я люблю? Как это – хризантемы, никто не любит хризантемы! Все любят розы… А хризантемы дешёвые и простоватые.

– Зато живут долго, даже срезанные. Они сильные, – так я ему объяснила про цветы.

А он:

– Сильные, как ты?

И ещё спрашивал. А как я учусь? А какие предметы мне нравятся? А почему я пошла в пед? А люблю ли я детей? А как я добираюсь домой? А есть ли у меня друзья? А влюблялась ли я? А о чём я мечтаю? А кто мои родители?

И когда я рассказала, что есть только Вовка, он взял меня за руку. Читалось это так, как будто теперь ещё есть он. Как будто не будет больше никакой чёрной пропасти во мне, потому что он рядом.

– Бедная девочка. Зато в тебе есть характер. Не то что в людях, у которых было хорошее детство. Из них ничего путного не вырастает.

И у меня слёзы потекли.

Потом был Новый год. Он предложил встретиться днём. Заехал за мной и привёз в торговый центр, сказал, что хочет сделать мне подарок.

– Гуляем на все! – он показал банковскую карту.

Я отнекивалась, конечно:

– Мне ничего не нужно. У меня есть.

– Это? – он скептически взглянул на меня. – Это не годится.

Наверное, это и был первый звоночек. Но я не расслышала его среди огромного, колокольного звона любви. Он готов был потратить на меня кучу денег. В конце концов, можно было понять, что ему не нравилась моя поношенная одежда.

В первом магазине я выбирала сама. Кофточки, джинсы, юбки, платья… Он всё отвергал: это вычурно, на том дурацкие рюшки, а это бесформенное. Я спросила, что нравится ему. И он охотно помог мне. Он выбрал дорогие, сексуальные вещи. В такой одежде было неудобно: она сковывала движения, была официальной. Но выглядела я так, как будто всю жизнь ходила в частную школу, утро встречала бокалом шампанского, а каникулы проводила на Мальдивах. Как будто я была не собой, а взрослой, дорогой женщиной. Я так и подумала о себе, глядя в зеркало: «дорогая женщина».

– Хорошо, – радовался он каждый раз, когда я надевала что-то новое и сдвигала шторку кабинки. – На тебе всё сидит идеально.

Одно платье ему особенно понравилось: длинное, зелёное. Когда я его надела, он зашёл в примерочную, задвинул шторку и поцеловал меня. Потом обнял сзади, так что мы оба оказались лицом к зеркалу, и прошептал мне на ухо:

– Очень красиво.

В обувном он принёс мне несколько пар туфель и сапог. Я примерила. Они были эффектные, но тоже неудобные.

– Слишком высокие каблуки. Я на таких ходить не умею…

Он засмеялся:

– Ты привыкнешь.

Из магазина я вышла в новых высоких кожаных сапогах. Мои любимые тёплые кроссовки с розовыми шнурками мы оставили в примерочной. Больше они мне не подходили.

Когда я вернулась домой и выстроила на диване боевой ряд пакетов, отчим не особенно удивился.

– Хахаля нашла? – присвистнул он.

Новый год Юра, конечно, отмечал с семьёй. Но всё равно это был настоящий праздник.

Перед тем как уйти квасить к соседу, отчим притащил откуда-то разлапистые еловые ветки, от которых по комнате разлетелся тягучий лесной запах. Вся квартира была в моём распоряжении. И ранним вечером я в одиночестве слушала рождественские песни и клеила бумажные гирлянды: полоска – колечко – соединить. Мы так делали с мамой в детстве. А потом мерила обновки.

Как ни странно, мне не было грустно. Я как будто сразу смирилась с тем, что всегда буду стоять на краешке его жизни, но этого было достаточно. Потому что это как будто стоять на краю радуги.

Так началась самая прекрасная моя зима.

Декабрь был серым и сонным. Ворочался на земле, еле дышал, раздавленный колёсами машин, – бесформенный и прозрачный, как целлофановый пакет, что ветер гонит по земле. Не только декабрь. Всё, что было до