Порочный принц - Лили Сен-Жермен

— Пожалуйста, — умоляю я, ощущая тяжесть моей смертности, словно якорь, тянущий меня куда-то под воду. Это всепоглощающее отчаяние, то, как от ужаса я не могу унять дрожь во всем теле, боль от рук, до предела сжимающих мои запястья.

Мужчина слишком легко меня разворачивает, и я оказываюсь прижатой спиной к его груди. Он на целую голову выше меня, и его подбородок упирается мне в макушку, так что я даже не могу повернуть голову.

Первый парень — тот, которого я заметила, когда охранники начали валиться, как костяшки домино, — бросается ко мне, его пистолета нигде не видно. Тот, что сзади, грубо толкает меня вперед, а тот, что спереди, натягивает мне что-то на голову. Это черный мешок, на ощупь похожий на грубый ситец, и пахнущий кожей и железными монетами. Я открываю рот, чтобы закричать, но мне в руку вонзается что-то острое, и звук превращается в сдавленный вой. Я подозреваю, что мне что-то вкололи, и это быстро подтверждается, поскольку по моему бицепсу и далее вниз по руке растекается жгучая боль, от которой немеют пальцы.

Боже. Что они мне ввели? Мне чертовски больно. Что бы это ни было, у меня нет времени долго размышлять о его происхождении, потому что мир за пределами накинутого мне на голову мешка стихает, звуки то приближаются, то удаляются из моего сознания, конечности становятся мягкими, как оставленное на солнце масло, и мне не начинает казаться, что кто-то просто выключил меня и отправил в черную, бесконечную пустоту.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ЭЙВЕРИ

Я медленно прихожу в себя, а потом резко просыпаюсь. Просыпаюсь, одна и совершенно ничего не вижу.

У меня все еще на голове мешок? Я слегка ерзаю, пытаясь понять, где нахожусь, куда делись мои конечности, почему я так медленно собираю воедино свои мысли.

Наркотики. Я помню острую боль от вонзившейся в руку иглы, растекающееся по венам жжение, как только то, что мне ввели, начало распространяться по моему телу подобно лесному пожару.

Кто-то мне что-то вколол.

Это вырубило меня к херам. Все вокруг загудело, а затем произошло короткое замыкание. Понятия не имею, как долго я была без сознания. Где я была? Что делала? Что делали со мной?

Мои мысли мутные, тяжелые, придавленные наркотиками. Я снова дергаю руками. Где мои чертовы руки? Постепенно ко мне начинают возвращаться ощущения.

Я сижу на стуле.

Стоп. Я привязана к стулу.

Я пытаюсь высвободить запястья из того, то их держит, и чувствую жжение от прилипших к чему-то волосков у меня на руках.

Клейкая лента. Кто бы это ни был, он примотал меня скотчем.

Где мои ноги? Я их не чувствую. Только онемение ниже пояса. Несмотря на царящий в голове туман, я, как могу, концентрируюсь и напрягаюсь, чтобы услышать хоть что-нибудь, что могло бы мне подсказать, где я нахожусь, и есть ли рядом со мной кто-то еще.

Где. Я?

И тут на меня, словно поток ледяной воды, обрушиваются воспоминания. Мой отец убит. Одним-единственным выстрелом, от которого все разлетелось вдребезги. Отец в смокинге роняет бокал с виски на твердый кафель, бокал разбивается у его ног, а белую рубашку заливает кровь. Его падение в бассейн, сильный всплеск воды от мертвого тела, и пятьсот человек в бальных платьях и дизайнерских костюмах кричат и бросаются врассыпную, никому из них не хочется стать второй жертвой огнестрела. Мое желание прыгнуть в воду вслед за дядей, помочь ему спасти моего отца. Руки, до синяков сжавшие мои плечи, Джошуа с моей личной охраной уводит меня, якобы в безопасное место, а на самом деле прямиком в ловушку.

Кто-то застрелил моего отца, чтобы похитить меня. Для отвода глаз. И этот кто-то не шутил. Я видела, куда он выстрелил — прямо в центр его груди.

Жив ли он вообще, чтобы знать о моем похищении?

— Чего ты хочешь? — наконец, спрашиваю я тьму, давящую на каждую клеточку моего тела. Когда я говорю, у меня болит горло, мой голос разъедает жажда и превращает его в скрежет. Сколько я уже здесь?

И где здесь?

Повязка у меня на глазах плотная, но мягкая, как шелк. Может, несколько слоев шелка.

— Моя семья заплатит любой выкуп, — говорю я.

— Просто скажи им, чего ты хочешь. Они это дадут.

Я даже не знаю, есть ли кто-нибудь рядом.

Наблюдает ли кто-то за мной.

Может, я похоронена заживо, или сижу на чьем-нибудь чердаке, или в моем собственном гребаном доме. Я ничего не вижу. Не знаю.

Страх продолжает течь по моим венам, словно яд. За страхом прячутся остатки моей ретивости Капулетти: кто, черт возьми, оказался настолько глуп, чтобы похитить дочь Огастаса Капулетти?

— Послушай, — говорю я, стараясь быть убедительной, что нелегко, поскольку я привязана к стулу, мои запястья и лодыжки стянуты чем-то вроде клейкой ленты, а на глазах у меня повязка. — Просто скажи...

Ощущение такое, будто чья-то большая грубая ладонь бьет меня с такой силой, что я чувствую, как лопается моя губа, ощущаю на ней медный привкус свежей крови. Я издаю вопль. Мне никогда в жизни не было так страшно — я была уверена, что разговариваю с воздухом. Сколько времени этот человек стоял передо мной, ожидая, когда я очнусь?

Мой разум пытается собраться с мыслями, что-то предпринять, но прежде чем я успеваю подумать, прежде чем придумываю идеальный аргумент, чтобы меня отпустили, с моих глаз срывают повязку и тут же запихивают ее мне в рот. Импровизированный кляп, от которого меня тошнит. Я подавляю рвотный позыв, ткань во рту — это вторжение, атака на мои чувства. От внезапно вспыхнувшего слабого света мои глаза становятся вместилищем пронзительной боли, теперь, вновь обретя зрение, я пытаюсь разобраться в том, что меня окружает. Кляп задевает мне горло, я пытаюсь вытолкнуть его языком, но он не поддается.

Блядь. Блядь, блядь, блядь. Когда мой взгляд фокусируется на стоящей передо мной фигуре, я напрочь забываю о кляпе. Мужчина, высокий, более шести футов, одет во все черное, на голове та же черная лыжная маска, что и раньше. Сейчас на нем пластиковые хирургические перчатки, кожаных нигде не видно — это чтобы на мне не осталось его ДНК, или он готовится порезать меня на мелкие кусочки?

Я оглядываю себя. Нижняя часть моего платья исчезла, пышная газовая юбка — воспоминание о долгой минувшей ночи. Она лежит кучей тюля в углу комнаты, в которой меня держат,