А в остальном, прекрасная маркиза... - Наталья Нестерова

Он не ответил, дернул плечом и вышел.

Я долго стояла у окна, угадывая колебания мрачного холодного моря, пытаясь поймать его ритм, настроиться на сон, которого не было в помине. И ничего съестного не имеется. Обычный способ борьбы с бессонницей неосуществим.

Меня поразила мысль: в мире нет человека, которому я бы рассказала как на духу все, что произошло сегодня и что тянется месяц. Странным образом единственный человек, с которым могу быть откровенной, — Игорь. Этажом ниже он ворочается в холодной постели. Уволит меня? Не исключено. Пусть! Зато я уйду с фирмы, не поджав хвост, а гордо. У жабы, кажется, нет хвоста…

На следующий день Игорь был хмур и официален. От вчерашнего бодрого настроения не осталось и следа. Разговоры только по делу, без шуточек и анекдотов.

«Не обломилось мужику», — легко читала я в глазах наших заказчиков. Только слепой не заметил бы, что мы с Игорем вовсе не любовники, ночь провели не в постельных утехах, а в разных койках.

Мужчины поглядывали на меня с интересом: еще та штучка! Женщина снизошла до общения, перестала считать меня мебелью, задала несколько профессиональных вопросов. Я ответила толково. Ставки мои выросли. Из девушки эскорта перевели в специалисты.

Мы долго ходили по объекту. Дул холодный ветер с залива, пробирал до костей. А Игорю хоть бы хны — в распахнутом пальто быстро шагает от строения к строению.

Заказчики отошли посовещаться. Мы с Игорем стояли на пирсе. Внизу плавно танцевали волны, которые я угадывала ночью, медленные и тягучие, точно не вода, а смола.

— Уволишь меня?

— Ты подашь в суд? — вопросом на вопрос ответил Игорь.

— Нет. Это был жест отчаяния. Защита униженного и оскорбленного.

— Идиотка! Диктофон!

Не глядя на меня, не поворачиваясь, он протянул руку. Я достала из сумочки диктофон и вложила в его ладонь. Игорь бросил аппаратик в воду.

— Уволишь? — снова спросила я.

— Живи. Работай.

Начальник развернулся и пошел к заказчикам.

По просьбе Игоря железнодорожные билеты сдали, обратно мы летели самолетом. Понимая, что Игорь боится полета, я по доброй воле положила руку на его предплечье. Он отбросил мою руку. Как угодно.

Думала я о том, что скажу Ивану, если он случайно обнаружит коробку от диктофона, спрятанную за банками с крупой. Подарочек-то: тю-тю, накрылся водами Финского залива.

«Когда честная женщина врет? — утешала я себя. — Когда одна в поле воин».

У Любы и Никиты, брата и сестры, восьмилетняя разница в возрасте. Ей четырнадцать, ему соответственно двадцать два. Он учится в институте, она — в восьмом классе. Отношения у них товарно-денежные. Люба почистит ботинки брату, отутюжит сорочку, пришьет пуговицу — он ей деньги. Никита подрабатывает в компьютерной фирме и в финансах не стеснен. Обоим выгода. От родителей и бабушки они свои сделки держали в тайне, потому что те наивно гордились: ах, как сестренка любит братика, туфли ему полирует, и с грязной куртки пятна смывает, и никому не позволяет Никитины футболки гладить, только сама. Воспитали деток на зависть.

С точки зрения Никиты, Люба была обязана бескорыстно за ним ухаживать. Но Никита не жадный, а девчонке карманные деньги нужны. Бабушка и мама с папой, конечно, тоже дадут, но с расспросами: на что, зачем, ты уверена в необходимости этой вещи? А бабушка еще ввернет про мещанство и обывательскую страсть к одежде и предметам обихода. Мол, не интеллигентно у других людей вызывать зависть из-за обладания престижной вещью. Надо пробуждать зависть своим умом и талантами, чтобы все за тобой тянулись и совершенствовались. Куда притянулась бабушка, до чего досовершенствовалась, известно — пенсии не хватает на лекарства.

Люба обязана ублажать брата, потому что родилась позже, и он много из-за нее претерпел. То время, когда ему было восемь, сестру принесли из роддома, Никита помнит отдельными картинками и острыми переживаниями. Дома все переменилось, из центра любви и ласки его отодвинули на обочину. Мама и бабушка вертелись вокруг кроватки, в которой лежало кричащее глупое существо. И ему втолковывали: ты должен любить сестричку, ты должен заботиться о Любашеньке. С какой стати? Без этой орущей куклы, дующей в штаны, ему жилось гораздо лучше. Хорошо, хоть папа его понимал. По выходным хитро подмигивал: давай оставим женщин и предадимся мужским утехам? И хотя утехи представляли собой поход в зоопарк, в детский театр, в парк с аттракционами или на снежную горку, для Никиты они были восстановлением справедливости, то есть сосредоточения внимания на нем, любимом.

Еще один кошмар Никитиного детства: посмотри за сестренкой. Это когда маме или бабушке требовалось удалиться на кухню, сходить в магазин, поговорить по телефону, и его заставляли сидеть с Любой. Три минуты — максимальное время спокойного терпения, после хочется капризную девчонку пристукнуть. Сейчас родители вспоминают с благодушным смехом, как он дал пятимесячной Любе газетные листы, которые шуршали и отвлекли ее от рева, как годовалой Любочке заклеил рот скотчем, чтобы не вопила, как трехлетнюю посадил в ванную и разрешил пустить воду, как в пять лет вручил ей ножницы — поиграй в парикмахерскую. А тогда они, родители и бабушка, вопили как резаные, наказывали его, ставили в угол. Ребенок измазался типографской краской, в которой свинец, ручки в ротик тянула! Из-за скотча и при внезапном насморке могла задохнуться, чудом не утонула в ванной, не выколола глаза ножницами, только в трех местах до плеши волосы отхватила.

У Любы имелся свой список претензий к брату. Никита, когда она была маленькой, регулярно отвешивал ей подзатыльники. А родители не заступались, потому что она, видите ли, первой начала кусаться и щипаться. Брат распоряжался телевизором, смотрел футбол и не давал переключаться на мультики. Он запросто мог взять ее фломастеры или выдрать листы из альбома для рисования. Но стоило Любе позаимствовать у него калькулятор или плейер, вопил и грозил кулаками. Однажды попросила его: «Побей, пожалуйста, Колю Суркова, чтобы он в меня влюбился». Брат отказал. Сказал, что будет только тех пацанов наказывать, которые к Любе пристают. А для любви — пусть сама выкручивается. Коля Сурков на Любу — ноль внимания, дружил с Настей, что отравляло Любе ее счастливые детсадовские годы и первый-второй классы.

Но теперь все их — брата и сестры — потасовки, взаимные упреки, жалобы родителям в прошлом. У Никиты взрослая жизнь, у Любы — свои девичьи заботы. Они мирно сосуществовали и, к взаимному удовольствию, обменивались: услуга — деньги, деньги — услуга.

Малину испортила бабушка.

Никита собирался выйти из дома:

— Люб? Где моя черная майка и джинсовая рубашка?

— В чистом белье, не глажены.

— Так погладь!

— Пять рублей за майку и десять за рубашку.

— Почему это у нас цены возросли?