Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

стояла, сжимая телефон Ильи, и смотрела на почерк отца — знакомый с детства, размашистый, с загогулиной на букве «В». Он подписал мое замужество.

Как контракт.

Как купчую.

Как...

Я подняла глаза на Илью.

— Что это? — Голос мой сел до шепота.

— Договор, — сказал он. — Твой отец согласился на наш брак. Добровольно. Перед свидетелями. С подписью и печатью нотариуса — приглашенного, разумеется.

— Он не мог добровольно. Ты заставил его.

— Я показал ему доказательства его предательства. Он выбрал сделку. Ты — в обмен на жизнь и бизнес.

— Это не сделка. Это шантаж.

— Это бизнес, Полина. — Илья забрал у меня телефон, убрал в карман. — Твой отец — бизнесмен. Он умеет торговаться. Он уступил, потому что понял: ты — лучшая цена за его никчемную жизнь.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает что-то темное, горячее, неконтролируемое.

— Ты не получишь меня, — сказала я. — Даже если папа подписал все бумаги. Даже если ты поставишь в известность всех нотариусов мира. Я не выйду за тебя замуж.

— Выйдешь, — спокойно ответил он. — Потому что у тебя нет выбора.

— У меня всегда есть выбор.

— Какой? Умереть? — Он сделал шаг ко мне. — Сбежать? Но твой отец останется здесь. И если ты не выйдешь добровольно, я посажу его за решетку.

— За что? — Я отступила на шаг.

— За убийство, — сказал Илья. — Старого партнера. Ты знала, что у твоего отца был бизнес-партнер до меня? Евгений Козырев. Они вместе начинали в девяностых. Козырев исчез в 2008 году. Дело закрыли за отсутствием состава преступления. Но у меня есть доказательства. Ложные, разумеется. Но убедительные. Отпечатки пальцев, свидетели, финансовые переводы. Твой отец сядет лет на десять. Если не на пожизненное.

Я побледнела.

— Ты не сделаешь этого.

— Сделаю, — сказал он. — Если ты откажешься выходить за меня. Если сбежишь. Если попытаешься обратиться в полицию. Я уничтожу твоего отца. А потом — твою мать. Не физически, нет. Я не убиваю женщин. Но я сделаю так, что она потеряет все. Квартиру, работу, пенсию, репутацию. Ей придется переезжать в другой город. Начинать все сначала. В шестьдесят лет.

— Ты... — я не могла подобрать слова. — Ты чудовище.

— Я знаю, — повторил он. — Но я — чудовище, которое держит в руках судьбу твоей семьи. И если ты хочешь, чтобы они жили спокойно — ты выйдешь за меня замуж.

Он замолчал. Я смотрела на него и не могла поверить, что такой человек существует в реальности. Что небо не разверзлось, не ударила молния, не пришла кара божья. Он стоял передо мной — спокойный, уверенный, безнаказанный — и торговал моим будущим, как мешком картошки.

— Ты думаешь, я соглашусь? — спросила я тихо. — Ты думаешь, я позволю тебе купить меня за шантаж?

— Я не думаю, — ответил он. — Я знаю. Потому что ты любишь своих родителей. Даже отца, который тебя бросил. Даже мать, которая не смогла тебя защитить. Ты — хорошая дочь, Полина. Хорошие дочери жертвуют собой ради семьи.

Он попал в точку. Я ненавидела его за это.

Я оглянулась вокруг, ища что-нибудь тяжелое. Взгляд упал на горшок с растением — засушенным хмелем? Да, сухие стебли, шишки, торчащие из земли. Я схватила горшок обеими руками (бинты заныли, но я не обратила внимания) и швырнула в Илью.

Горшок полетел прямо в его лицо.

Но Илья был быстрее. Он уклонился — резко, легко, как будто всю жизнь тренировал уклоняться от летящих предметов. Горшок пролетел мимо, ударился о стену и разбился вдребезги. Земля, сухие корни, шишки хмеля рассыпались по полу. Запах горечи ударил в нос.

Я стояла, тяжело дыша, сжимая кулаки. В глазах темнело от ярости.

— Мерзавец, — прошипела я.

Илья посмотрел на осколки, потом на меня. В его глазах не было злости — было что-то другое. Удивление? Восхищение? Я не могла разобрать.

— Хороший бросок, — сказал он. — Не попала, но старалась. Оценка восемь из десяти.

— Я не играю в игры, Илья. Я хочу убить тебя.

— Знаю. — Он подошел ко мне — медленно, осторожно, как подходят к дикому зверю, который может укусить. — Что, если бы ты попала? Что бы ты делала потом?

— Радовалась бы.

— А потом? — Он остановился в шаге от меня. — Твой отец все равно был бы в моих руках. Я мог бы нажать на курок и после смерти. Мои люди выполнят приказ.

— Ты блефуешь.

— Я не блефую никогда, Полина. — Он взял мою руку — ту, бинтованную, с царапинами, которая все еще была сжата в кулак. Я попыталась вырвать, но он держал крепко. — Ты знаешь это, потому что чувствуешь. Я всегда говорю правду. Это моя слабость.

— Отпусти, — прошептала я.

— Не отпущу, — ответил он. — Но и бить не буду. Я же сказал: я не поднимаю руку на женщин.

— Ты уже поднял. Ты похитил меня. Ты угрожаешь моей семье. Ты не бьешь, но ты убиваешь по-другому.

— Может быть, — согласился он. — Но это не меняет сути. Ты станешь моей женой, Полина. Добровольно или нет — неважно. Но я надеюсь на добровольность.

— Не надейся.

— А я надеюсь. — Он отпустил мою руку. — Потому что хмель между нами вьется быстрее, чем ты думаешь.

Я замерла.

— Что ты сказал?

Он усмехнулся — той своей кривой усмешкой, от которой меня пробирала дрожь.

— Между нами, девочка, уже есть хмель. Он вьется там, где его не сеяли. Я чувствую его. Ты — чувствуешь? Когда смотришь на меня, когда бежишь, когда злишься — внутри что-то зеленеет, вьется, тянется. Это не я. Это хмель. Он решил за нас.

— Это бред, — сказала я, но голос дрогнул.

— Это правда, — ответил он. — Ты можешь его отрицать. Можешь бросать в меня горшки. Можешь ненавидеть меня. Но хмель никуда не денется. Он уже внутри тебя. В твоей крови. В твоем дыхании. В твоих снах. И однажды ты проснешься и поймешь, что не хочешь от него избавляться.

Я смотрела на него, и в груди у меня разрывалось что-то. Страх? Ярость? Или то самое, о чем он говорил — зеленое, живое, противное, что тянулось к нему вопреки моей воле?

— Я никогда тебя не полюблю, — сказала я.

— Не надо меня любить, — ответил он. — Просто не убегай. Просто останься. А остальное — дело хмеля.

Он повернулся и пошел к плите, как будто ничего не случилось. Налил отвар в чашку — ту самую, которую я не взяла. Поставил передо мной.

— Пей. У тебя все еще температура. И руки дрожат. Тебе нужно восстановиться, если хочешь снова попытаться бежать.

Я