Мама на фоне измены - Евгения Мэйз

— Ты прекрасно знаешь, что я не об этом, Ветрова, — отвечает он, но с явным опозданием.

Дело конечно не в них, а в атмосфере между нами. Она похожа на жар, что исходит от остывающей земли, после самого-самого летнего дня, который смешивается с прохладой, которую приносит ветер с небес.

Пашка считает и всегда считал, что я колдую что-то, хотя, я и ведовство два противоположных полюса.

Но то, как он смотрит именно на эту часть моего тела, как прикасается к ней — осторожно ведёт костяшками пальцев, как реагирует, когда стягивает лямки и отгибает чашки купальника вниз, даже как цедит что-то неразборчивое сквозь зубы заставляет думать, что всё-таки дело в них.

— Это было слишком давно, чтобы помнить все.

— Сиськи у тебя и правда замечательные, — откликается Пашка, проигнорировав мое поддразнивание. — Я скучал по тебе милая, дынька.

Он говорит это, а потом прикасается к груди всей поверхностью языка, заключая в плен горячего рта.

— Дурак, — успеваю сказать, прежде чем задохнуться от ощущений.

— И по тебе, — продолжает Буров, удерживая меня за спину. — Я такой дурак, Катька.

Паша наконец отрывается от груди, но целует живот ещё и ещё, спускаясь ниже, задевая ямку пупка, и замирает чуть ниже.

— Буров, раздевайся — требую я, балансируя на грани реальности.

Я уже и забыла с чего все началось. Что я хотела узнать, спросить и ещё сказать ему. Все ноет и просит продолжения.

— Сначала извинения, да, Ветрова? — говорит Пашка, стянув футболку, но остановившись взявшись за пуговицу на поясе. Он не снимает брюк, а тянется ко мне.

— Пожалуйста, не порти ничего!

Он не портит, а двигает меня на край, присаживается, а потом укладывает мои ноги на свои широких плечах.

— Не буду.

— А если после я не захочу ничего? — интересуюсь я, глядя на то, как он покрывает поцелуями внутреннюю сторону бедер.

— Я расстроюсь, но уверен, что переживу этот час.

— Самодовольный!..

Только когда его рот, захватывает мои губы, а язык кружит вокруг них, медленно очерчивая полумесяцы, я теряю голову, вздрагивая и одновременно дергаясь от острого ощущения.

— Паш, Паш, Паш! Паша!!!

Первый раз я произношу его имя быстро, но спустя целую вечность. В какой-то момент стало казаться, что я не кончу никогда. А потом с силой. В крике. Разрядка пришла неожиданно. Удовольствие затопило сознание и уж не знаю сколько я не видела ничего кроме тысячи звёзд.

— Катюха! — шумно выдыхает Буров мне на ухо, поднявшись и оказавшись во мне. — Котёнок!

Его плечи усыпаны мурашками. На них алеют полосы после мои ногтей. Они бугрятся от напрягшихся мышц, когда он подхватывает меня на руки, приподнимает и возвращает на место.

Новая волна удовольствия захватывает мозг уже не так стремительно и остро, как прежняя, несмотря на напор и пыл.

Я хоть и скачу на этом жеребце, но поглощена очень нежной и неторопливой волной, распространяющейся и распространяющейся по телу.

Она набирает скорость и вспыхивает, когда Пашка вновь добирается до груди, когда сжимает ее губами и чиркает языком по самой ее вершине.

— Да, Паш! Да-да-да!.. Паш, ещё! Ещё, пожалуйста! Не останавливайся! Пожалуйста!

Я, как в бреду повторяю это "пожалуйста", заключённая в плен его рук, частого дыхания и стука сердца.

— Ты не хочешь рассказывать мне о ребенке, правда? — спрашиваю я, когда страсти улеглись немного.

Я черчу по его груди пальцами. Не поднимаю головы, чтобы посмотреть в глаза. Я не уверена, что мое тело принадлежит мне, находясь в захватившей его неге.

— Просто неприятные воспоминания, а ещё стыдно, — отвечает Пашка, но не нехотя.

Просто. Буднично. Спокойно.

— Стыдно?

— Да. У нас дурость, видимо, семейная черта.

Я делаю усилием, чтобы поднять себя. Возвышаюсь, но ненадолго. Я упираюсь подбородком в его грудь.

— Я удочерил девочку, потому что сестра отказалась от нее, оставив при больнице.

— Что?

Он делает такое характерное движение глазами и веками, что, мол, да, ты не ослышалась.

— Я долго не знал о ее беременности. Мы ведь больше созванивались с ней, а на камере живот не сильно то разглядишь. Перед этим она приезжала, но то были первые месяцы и набор веса не был критичным. Да и что я стану допытываться до нее: почему она поправилась в очередной раз?

— А мама? Она не заметила ничего странного?

Она всё-таки двоих детей родила.

— Говорит, что нет. Говорила.

Пашка чешет щеку.

— Может врёт, — говорит он, вновь принявшись гладить меня. — Боится теперь признаваться, что скрыла от меня это.

— Почему она не сделала ничего, если не хотела этого ребенка?

Вариантов на самом деле немного.

— Надеялась на то, что профессор одумается и бросит жену, а он сломал систему и рассказал ей все и та простила.

Вопрос в том, а сколько продержится такой брак? Понятно, что она отомстила всем. Но разве это жизнь — жить и ненавидеть всей душой из-за пресловутого "кондуктора*"?

— А бросила зачем?

— Потому что пообещала ему это.

Я открываю рот, чтобы сказать что я думаю по этому поводу, но возмущение от всего сказанного внутри так велико, что я не могу сказать ничего. Просто хватаю ртом воздух.

— Сколько ей лет, Паш? — спрашиваю я, поднимаясь с кровати.

Надо сделать глоток воды, чтобы не выглядеть, как наивная балда, впервые узнавшая, что мир не совершенен и даже больше — уродлив во всем, что касается людей.

— Ей двадцать, Кать, — отвечает Пашка, когда я возвращаюсь со стаканом воды.

Он смотрит на меня сначала с недовольством, а потом и с любопытством. Наверное, думает о том, где я взяла халат, а потом, что он отлично сидит на мне. Я знаю о чем думает этот образец мужественности и потому не спешу подходить к нему. Иначе, будем кувыркаться всю ночь.

— Не спеши осуждать.

— Я не осуждаю, — говорю я и не кривлю душой. — Просто не понимаю.

До меня не доходит, как можно быть настолько жестокой к маленькому и беззащитному существу, который является частью тебя и это при том, что у самой Маши было все, что можно только пожелать.

— Врачи говорят о послеродовой депрессии, а она может выражаться самыми неожиданным образом.

Моя бровь приподнимается, но после примера с оставлением в мусорном баке и попыткой смыва в унитаз поезда, она опускается обратно.

— Радует, что она решилась обратиться к специалисту.

— Технически, это не совсем так, — отвечает Пашка, подползая ко мне. — Диагноз поставили дистанционно.

До меня очень медленно доходит. Но когда это происходит, мое сердце сжимается от жалости. По всему выходит, что Софья все это время не