Одержимые - Витольд Гомбрович

больше тем, что она против своей воли ему подчиняется. Майя презирает Лещука. Как она сказала – вор? Неужели он действительно хотел что-то украсть? Это оскорбляет ее, задевает достоинство, и такое подсознательное, но унизительное чувство может подтолкнуть барышню к ужасным поступкам – при ее-то характере!

Да! Но как же мне поступить?! Согласиться ли на ее предложение и пойти в замок? Ни в коем случае! Я не могу ввязываться в такую историю. Да! Но тогда я упущу единственный шанс осмотреть антиквариат, который меж тем – как она утверждает – в замке есть!»

Поразмыслив, профессор все-таки решил пойти. Возможно, он преувеличивает серьезность ситуации. Потом еще будет время подумать, как и в какой степени можно помочь Майе.

После ужина девушка подмигнула Сколинскому, и вскоре они встретились за воротами усадьбы, у леса.

– Идемте! – сказала она.

Луна сияла. Вода поблескивала среди камышей. Туман окутывал подножье замка.

Сколинский несколько раз пытался заговорить с Майей, но та, молчаливая и загадочная, отвечала односложно. Профессору все это казалось более чем странным – мрачная барышня ведет его к замку, который постепенно вырастает перед ними в ночной мгле. Но чем ближе они подходили к стенам, тем больше страсть исследователя брала верх над всеми прочими чувствами.

Майя провела профессора по подземному коридору. Наконец-то они в замке – и вот профессор уже поднимается по узкой лестнице в залы первого этажа. Маршрут был согласован с Холявицким – через восточное и северное крыло, находившиеся в противоположной стороне от комнат секретаря и князя.

Пришельцы старались не шуметь.

Глаза профессора быстро привыкли к темноте, тем более что через окна внутрь проникал лунный свет. Но залы, которые он видел, были пусты, разорены, заброшены… Лишь кое-где следы ренессансного фриза над дверьми, конструкция свода или остатки развалившегося камина указывали на былое благородство этих интерьеров, теперь грубо обнаженных и запущенных.

Сколинский подошел к окну и несколько минут рассматривал аттик двора и пропорции галерей. Майя с любопытством наблюдала за ним. Несмотря на свои заботы, она прониклась его страстью знатока.

Лицо профессора словно бы стало мудрее, сделалось внимательным и сосредоточенным. Временами он совсем забывал о необходимых мерах предосторожности, но потом вдруг испуганно оглядывался. Некоторые архитектурные детали, вроде бы незначительные, привлекали его внимание, но в целом он не проявлял особого восторга.

Лишь когда они добрались до самой старой части замка – до маленьких тесных комнат с чудовищно толстыми стенами под высокими сводами, – он несколько раз одобрительно причмокнул.

Майя открыла запертую дверь в анфиладу из восьми ренессансно-барочных залов, где хранилась мебель, и зажгла керосиновую лампу, стоявшую на круглом столике.

– Вот эти вещи, – сказала она.

В углу зашуршала крыса.

Профессор глубоко вздохнул – от волнения у него перехватило дыхание. Он окинул взглядом помещение, словно хотел залпом выпить его содержимое. Первый зал не производил особого впечатления. Видимо, его когда-то переделали из двух меньших комнат, так как изрядно потемневший плафон состоял из двух частей, а посередине его подпирала довольно неумело сработанная колонна.

Сколинский подошел к столику, на котором стояла лампа.

– Это Буль, – пробормотал он, разглядывая инкрустации.

– Что значит Буль?

– Французский мастер восемнадцатого века. А кресло? Это так называемое sedia Savonarola, пятнадцатый век, одно из первых кресел в мире. Да будет вам известно, что в те времена даже стулья были редкостью. Люди сидели на сундуках вроде этого – кстати, великолепный экземпляр времен Франциска Первого – или на скамьях, встроенных в стены, к которым придвигали столы. Видите вон тот сундук? Это же готика! Как эти вещи вообще здесь оказались?!

Профессор провел пальцами по резьбе и вздрогнул, будто обжегшись. Сундук был изъеден крысами.

Он медленно прошел вдоль старинных фламандских и итальянских секретеров и гданьских шкафов, стоявших у стены. Взглянул на плафон.

– Ерунда! – пренебрежительно заключил он. – Жалкая барочная мазня. Где картины?

– В следующих залах.

Майя взяла лампу, а ее спутник подсвечивал себе путь электрическим фонариком. Они перешли в следующий зал – огромный, с шестью окнами.

– Свет в окнах не будет виден?

– Нет, они вообще не видны из жилой части замка. Впрочем, я на всякий случай с одной стороны прикрыла лампу бумагой.

Профессор подошел к полотнам, которые Холявицкий оставил на прежнем месте как не имеющие никакой ценности. Это и в самом деле была ужасная безвкусица, намалеванная так неумело, что Майя удивилась скрупулезности, с которой Сколинский изучал каждую картину. На его лице отображалось все большее разочарование.

– Ну, здесь ничего нет. Пойдемте дальше.

Профессор оглядел стены. Майя боялась, что он обратит внимание на едва заметные следы, оставшиеся от снятых полотен, но Сколинский, видимо, был не слишком наблюдателен. Внезапно он подошел к старой, почти совсем почерневшей картине средних размеров, изображавшей какую-то библейскую сцену (различить уже можно было только лица), и застыл как завороженный. Поднес лампу сбоку – на полотне высветились уродливые черты, примитивно выписанные руки и жесткие складки одежд.

Майя усмехнулась:

– Ну и карикатура!

Однако профессор внимательно рассматривал нижнюю часть картины и осторожно водил пальцами по поверхности полотна. Потом он достал лупу и стал изучать грубые мазки.

– Ну и ну! – пробормотал он.

– Что? – спросила Майя.

– Первоклассный образец. Либо я сильно ошибаюсь, либо… Хм, погодите-ка…

– Да что вы?! – удивилась она. – Неужто это ценная картина?

– Как бы вам объяснить… Во всей Польше не найдется, пожалуй, ни одного полотна, которое было бы хоть наполовину так хорошо, как это.

– Но это же невозможно!

Майя была потрясена. Ужасно, что Генрик оставил эту картину! Но кто бы мог подумать, ведь с виду просто мазня!

А профессор уже лихорадочно разглядывал миниатюрные портреты, мимо которых только что прошел; один из них, в обычной позолоченной раме, он даже взял в руки.

– Вот это похоже на Тициана!

– Что?!

– Да здесь и впрямь сокровища!

– Подождите. Я сейчас вернусь.

Майя побежала к Холявицкому.

– Все пропало! – закричала она с порога.

– Что случилось?

– Оказывается, те ужасные картины, которые ты оставил, как раз и есть самые что ни на есть великие! Он там нашел Тициана и еще кого-то!

– Не может быть!

Холявицкий был потрясен до глубины души. С одной стороны, все его надежды подтвердились. В замке были сокровища! Но с другой – открытие профессора могло страшно все осложнить.

– Что же нам теперь делать?

– Этого человека непременно нужно как-то обезвредить. Теперь он стал по-настоящему опасен.

Секретарь задумался.

– А может… – пробормотал он и зачем-то осторожно огляделся по сторонам.

– Что? – с любопытством спросила Майя. Но он рассмеялся, словно собственная мысль его позабавила.

– Ничего. С ним